Юлия Зонис 
Боевой шлюп «Арго» (сборник)

Юлия Зонис
Боевой шлюп «Арго» (сборник)

Боевой шлюп «Арго»

Мой Телемак, Троянская война окончена.
Кто победил – не помню.
Иосиф Бродский «Одиссей – Телемаку»

Мать говорит, что я сын Одиссея, но сам я не знаю.
Может ли кто-нибудь знать, от какого отца он родился?
Счастлив я был бы, когда бы родителем мне приходился
Муж, во владеньях своих до старости мирно доживший.
Гомер «Одиссея»

Остров встретил нас свистом ветра и визгом полудиких свиней. Возможно, это были те самые, наши прадеды-мореплаватели, обращенные Цирцеей. Тощие и бурые, они окружили лагерь и пытались добраться до мешка с сухарями. Жбан думал-думал, а потом взялся за топор и веревку. Прогонявшись два часа по берегу за особенно прытким кабаном, он приготовил свинину на ужин. Свинина оказалась жесткой – видно, Цирцея давно не потчевала кашей своих любимцев.
Ветер посвистывал в скалах. Сухие пучки травы, козьи тропы без коз да полуразвалившаяся хижина – вот и все, что мы нашли на острове. В развалинах обнаружился глиняный горшок с зерном. Кое-какие зернышки уже проклюнулись, и из них тянулись бледные, лишенные корней ростки. Мы проспорили над горшком до захода. Обжора Жбан говорил, что надо брать, а Мудрый Филин поминал недобрым словом Цирцею и вчерашнего кабана. В конце концов оставили горшок лежать где лежал. В последних лучах заката Мудрый Филин бродил по обнаружившейся за домом помойке, искал черепки. Он помешан на краснофигурной керамике, но так и не нашел пока ни одной целой вазы. Мы обошли черный прямоугольник свиного загона. Огораживающие его жерди высохли и стали хрупкими, как тысячелетний пергамент. В дальнем углу отыскалось корыто с остатками каши. Жбан жадно облизывался, однако даже ему хватило ума не лезть к колдовскому зелью. За пятьдесят лет магия могла и не выдохнуться.
Спустившись обратно к морю, мы обнаружили, что Рыбий Царь опять сидит на корточках у воды и беседует с корюшками. Не знаю, что они ему наговорили, но, встав и как следует отряхнув кожаные штаны, безумец предупредил нас, что грядет буря. Надо было либо пережидать ее на острове, в компании свиней, либо заводить мотор. Солярка кончалась, а до следующей заправки переть еще дней десять.
Корыто наше ржавое и напоминает миниатюрную копию нефтяного танкера. Так утверждает Мудрый Филин, а по мне – обычная сторожевая канонерка, разве что пошире и почти без надстроек. Кормовое орудие у нас клинит, по левому борту каждые два дня открывается течь, но на заходе пробоина обычно зарастает. Бочки с соляркой стоят прямо на палубе, к полудню они нагреваются, и от них невыносимо несет плавящимся гудроном.
Рыбий Царь подмигивает левым глазом – то ли тик, то ли это он так веселится.
– Буря, скоро грянет буря!
Я неохотно спускаюсь в каюту и достаю бурдюк. Это предпоследний. Можно, конечно, и на острове переждать, но что-то мне там не нравится.
– Воля капитана – закон, – говорит Филин, провожая меня сумрачным взглядом. – И все же, Мак, не очень-то ими разбрасывайся. Паллада твоя еще хрен знает когда объявится, а с солярой у нас полный кирдык.
Мак – это сокращение от моего полного имени. Меня назвали в честь отца, которого я никогда не видел. Говорят, он сорвался с места лет двадцать назад, еще до моего рождения, и, как и мы сейчас, ушел в плавание. Мать до сих пор не может простить это деду. Развешивая белье во внутреннем дворике, она, сгорбленная, сухая, поседевшая прежде времени, все косится на окно дедовской комнаты и шлет ему сквозь зубы проклятия.
– Чтоб тебя поразили Лисса-безумие и Лхаса-бессилие, – бормочет она, забывая, что дед давно уже обезумел и обессилел.
Когда-то он был героем. Точнее, мог бы им стать.
Сидящий на ступеньках крыльца слепой старик – глаза его не видят, но слух за долгие годы обострился до удивительной тонкости – усмехается и шепчет:
– Ты не права, женщина. Твой муж все равно ушел бы на поиски отца, хотя сейчас это, конечно, просто жест отчаяния. И кстати, Лхаса – отнюдь не богиня, а город в Тибете.
Слепой старик – единственный, кто знает правду. То, что должно было быть.

* * *

Бурдюк оказался с подвохом. Мотор с грехом пополам заработал, но винт почему-то завертелся в обратную сторону. Так мы и пошли задним ходом, толстой гузкой рассекая волны, как выжившая из ума черепаха.
– Нет, ты скажи, – допытывался Филин, с удобством разлегшийся на палубе и созерцающий звезды, – скажи, какой дурак додумался назвать это корыто «Арго»?
Я плюнул в маслянистую воду и пожал плечами.
– В лучшем случае это какая-нибудь «Ламия», благо оба хромоноги и оба волочатся прямехонько в Аид.
– Не каркай, – недовольно откликнулся Жбан, сидящий на бухте каната и поглощающий что-то неприятное на вид и дурно пахнущее. – Мак знает, что делает.
– Мак-то знает, – жизнерадостно отозвался Филин. – Вот и Рыбий Царь знает, что делает, беседуя с вяленой треской. Все мы в своем роде знатоки.
За Царя я обиделся. Сумасшедший или нет, он был моим другом с тех пор, как мы еще бегали голышом по соленым пляжам Итаки и собирали гальку и ракушки.
– Царь всегда верно предсказывает непогоду. Он знает течения. Когда мы связались с Харибдой, кто нас вытащил, а? Если хочешь полюбоваться на кого-нибудь бесполезного, лучше глянь в зеркало.
Филин фыркнул и поднял руки:
– Сдаюсь. Мак, защитник униженных и обездоленных, ты всегда был так добродетелен или только с тех пор, как тебя послала Навсикая?
В сердце кольнуло, как и всякий раз, когда я слышал имя феакийки. Развернувшись, я был уже на полном ходу и в боевом угаре, когда между нами вклинился Жбан.
– Ну подеритесь еще, подеритесь, – пропыхтел он, изо всех сил отпихивая меня от Филина, – мало нам неприятностей.
Я оттолкнул Жбана и вернулся к поручням.
– Лень руки об тебя пачкать.
Филин довольно захихикал, и к нему тут же присоединился Рыбий Царь. Этот всегда был готов посмеяться.
Тарахтел мотор, воняло соляркой, за бортом плескалось чернильное море, квохтал и попукивал от смеха Царь. Обычная ночь обычного дня.

1. Навсикая

В спальню прекрасной постройки она поднялася, в которой
Дева спала, на бессмертных похожая ростом и видом,
Милая дочь Алкиноя, феаков царя, Навсикая.
Гомер «Одиссея»

– Эй, ты, который голый! Вылазь из кустов, пока яйца не отстрелили.
Я лениво поднял голову. Забота о ровном загаре – дело нужное. Пока остальные драили палубу, я на правах капитана улизнул и теперь лежал на мягком прибрежном песочке, принимая солнечную ванну. Так что в кустах ракитника прятался отнюдь не я, а белобрысая девчонка лет семнадцати. На ней был застиранный до белизны купальник, а в руках она держала помповое ружье. Вид был настолько идиотский, что я не удержался и захихикал, совсем как наш глупый Царь.
– Чего ты ржешь? – Девушка нахмурила тонкие выгоревшие брови. Глаза у нее были васильковые, морские. – Это, между прочим, территория амазонок. И голым мужикам тут делать нечего, так что проваливай на свою лодку.
Я сел, поджав для приличия колени.
– Во-первых, территория амазонок во Фракии. Во-вторых, амазонки себе правую грудь отрезают, а у тебя вроде обе на месте. В-третьих, не лодка, а боевой шлюп. «Арго».
– Ой, я не могу. Боевой шлюп! – Девчонка фыркнула, и ружье при этом непредусмотрительно задралось.
В ту же секунду я был на ногах, а еще через секунду девчонка валялась на песке, а я возвышался над ней – ружье и прочее. Увидев прочее, амазонка неожиданно покраснела – от ушей до белой полоски кожи над трусиками.
– Хоть бы штаны надел, – слабо барахтнулась она.
– А зачем? – резонно возразил я, отбрасывая ружье и опускаясь ниже.

* * *

С мужиками у них тут действительно была напряженка. Не считая отца белобрысой, Алкиноя – а тот, как и все старшие, был малость не в себе, – в поселке оказалось трое мужчин, включая одноногого конюха и сопливого пацана лет десяти. Третий был примерно нашим ровесником, но такого зашуганного парня я еще не видел. Похоже, воинственные девы поселка делили его поровну, поэтому, обнаружив ввалившуюся на площадь компанию из четырех бравых моряков, он вздохнул с явным облегчением.
Жбан сразу умчался за стайкой нимфеток, и вскоре из-за сарая послышалось его боевое хрюканье. Рыбий Царь, равнодушный к женщинам, позволил увести себя в дом какой-то материнского вида тетке. Мудрый Филин, подмигнув томившимся красоткам, отправился допрашивать Алкиноя. Знание – прежде всего. А я остался на площади. С Навсикаей.
– …Нет, твоего отца здесь не было. А он что, серьезно поплыл за руном?
Я пожал плечами. Если честно, я не знал, вправду ли поверил отец слепому прорицателю или просто сбежал от тоски.
Мы сидели за домом Алкиноя. На земле были расстелены овечьи шкуры, наверное, для просушки. Над шкурами кружились мухи. Я бы не назвал обстановку подходящей для романтических свиданий, но идти со мной в камыши Навси наотрез отказалась.
– Он ведь был еще пацаном, когда к нам явился Гомер. Представляешь, что это такое – тебе не стукнуло и тринадцати, а ты узнаёшь, что из-за тебя рухнул мир. Дедуня к тому времени уже малость поехал крышей, но отец знал, что тот остался из-за него. Из-за него и из-за бабушки. Наверное, старик был когда-то хорошим хозяином. Сад растил…
Сейчас оливы в саду были узловаты, как пальцы деда. Узловаты, стары, кора на них растрескалась. А ведь говорят, живут эти деревья по тысяче лет. И их съело взбунтовавшееся время…
– А потом Гомер рассказал о пророчестве Кассандры. Что тому, кто найдет руно, суждено спасти мир. И отец поверил.
– Но ведь Кассандра была безумна?
– А кто сейчас не безумен? Может, она единственная оказалась нормальной в свихнувшемся мире. Гомер ее разыскивал. Мне он ничего не говорил, но я догадался. Думаю, он и руно пытался найти – так и ослеп. Он уже ничего не видел, когда пришел к нам. Но руки у него были крепкие, впору борцу или воину, а не кифареду.
Я невольно потер ухо, до сих пор помнившее жесткие, с мозолями на подушечках, пальцы певца. Тот, как явился к нам, так и завис на дармовых царских хлебах. Отец ушел. А слепец остался.
Навси сморщила прелестный носик и недоверчиво покачала головой:
– Сказки. Ну как всё это, – она обвела рукой просевшие крыши поселка, мух, тощий кустарник и далекие горы, над которыми курился подозрительный зеленый дым, – как всё могло случиться из-за того, что один человек отказался поехать в Трою?
Я снова пожал плечами:
– Гомер мне объяснял. Я как-то не очень въехал, если честно, меня всегда больше интересовали приключения. Ну, в общем, что-то типа того, что есть закон равновесия. Если бы дед поехал и придумал этого гребаного коня, греки ворвались бы в Трою и победили. А так они чуть ли не пятнадцать лет мудохались, ни туда ни сюда. Наконец богам это надоело, они тоже полезли воевать, перестали следить за Тартаром – ну оттуда и выбрался Кронос с титанами, и все пошло наперекосяк.
Навси с сомнением улыбнулась, показав белые зубки:
– Ты веришь в богов?
А вот тут я не колебался с ответом:
– Да. В богов-то я точно верю.
Паллада приходила обычно ночью. Трясла мышиного цвета волосами и лезла мне под куртку. От нее тянуло давним перегаром, немытым телом и еще чем-то – быть может, амброзией или божественным ихором. Как-то она притащила бутылку, но я пить отказался. Нужно мне это бессмертие! Вот она бессмертна, и много ей с того радости?
Иногда по пьяни она путалась и называла меня дедушкиным именем. Я вообще-то всегда подозревал, что его легендарная верность бабушке – еще один плод фантазии слепого. Но даже когда богиня звала меня Телемаком, я не знал, ко мне она обращается или к сгинувшему отцу. Боги больше всего пострадали от шуток со временем, их память, и до того некрепкая, окончательно разладилась.
«Телек, теленочек мой», – бормотала Паллада и лезла в лицо слюнявыми губами.
Это было тем более неудобно, что никто, кроме меня, богини не видел – а ей иногда приходила в голову блажь пристать ко мне во время дружеской пьянки или когда я стоял на вахте. Друзья потешались, но поскольку Паллада исправно снабжала нас припасами, бурдюками и невнятными инструкциями, к богине относились с уважением. Мишенью их шуток становился я. Честное слово, я возненавидел бы глупую тетку, если бы мне ее не было так жаль.
– …Понимаешь, он ведь думал, что делает как лучше. Его никогда особо не интересовала политика. Тем более плевать ему было на интересы Микен и Спарты. Он просто хотел жить дома, с женой, сына растить…
Я вспомнил скрюченного старика в инвалидном кресле и замолчал. Молчала и Навсикая. Жужжали мухи. За сараем радостно хрюкал ублажающий девиц Жбан.
Иногда я думаю: а что было бы, избери богини арбитром на своем дурацком суде не Париса, а моего дедулю? Мне кажется, он просто съел бы проклятое яблоко и пожелал этим гусыням доброго утречка. Возможно, бессмертные и прибили бы его, но тогда бы войны точно не было. Или не все так просто?

* * *

Вечером нагрянули женихи. В высоких бараньих шапках, пахнущие смазкой, кислым потом и салом, они вкатили в поселок на мини-тракторах. Навсикая, до этого скромно молчавшая о своем суженом, представила меня Грегору. Усатый, на полголовы выше меня, с глупым и незлым лицом, он протянул невесте завернутый в газету шмат сала.
– Вот, обменял вчера на спиртягу. Прикинь, я из цеха уволок бутыль какой-то дряни, вроде для протирки стекол, но ничего, Нияз взял. Сказал, на базаре в воскресенье толкнет. А что? Если кто и потравится, я ни при чем, мало ли – может, Нияз им оси своего «КамАЗа» протирать собирался? – Он торжествующе улыбнулся и тряхнул пакетом. – А сало хорошее. Припахивает малость, но ничего, есть можно. Вот, бери.
Навсикая хихикнула, приняла сало и убежала в дом, оставив меня разбираться.
Я упер руки в бока и приготовился к драке.
– Слышь, парень, – Грегор, похоже, и не догадывался о том, что ему грозит, – ты по морю приплыл, да?
– Нет, – ответил я с наивозможным ехидством, – прилетел на крыльях птицы Рух.
Пока Грегор чесал курчавую шевелюру под шапкой и придумывал ответ, из дома вышел Филин. Он остановился в паре шагов от нас, склонил голову к плечу и принялся изучать жениха, как любопытное насекомое. Филин всегда был малость снобом.
– Дак по морю-то плавать того… опасно, – нашелся наконец мой конкурент, – ты бы остался. Вон баб сколько, на всех и мужиков не хватает. Записывайся к нам на завод, а? Как раз в сборочном цеху рабочих набирают. Платят хорошо, ты не думай. Премию выдают, квартальные. Общежитие есть, а вообще-то много домов пустых стоит – заходи, селись. Ну, так как?
Похоже, он немало воодушевился этой идеей. Я представил себя и Рыбьего Царя в сборочном цеху и развеселился.
– А что, – говорю Филину, – пошли, что ли? Квартальные же. Потом спирт метиловый можно тырить и на рынке по воскресеньям лохам впаривать. Или самим выпить, а? Представляешь, один глоток – и станешь как Тиресий. Или как Гомер. На выбор.
Филин снисходительно улыбнулся. Жених еще подумал, поскреб под шапкой и решил, что на него наезжают.
– Ты чего, а? Я ж к тебе по-хорошему, а, а ты чего? И чего ты на Навсикаю пялился, а? Ты смотри, а то мы того… – Он оглянулся на остальных женихов, лузгающих семечки и обменивающихся шлепками с деревенскими дамами в паре шагов от нас. – Мы ж не посмотрим, по морю ты плаваешь или там еще по чему. Может, ты гнида и вообще не человек, а оборотень сумеречный…
Для начала я врезал ему в челюсть. Он картинно рухнул в пыль, захлюпав и заклокотав окровавленным ртом. Женихи встрепенулись и, бросив красоток, поспешили к месту драки. Филин обреченно вздохнул, сунул два пальца в рот и заливисто свистнул, призывая Царя и Жбана.

* * *

Навсикая приложила мне к глазу свинцовую примочку и ядовито спросила:
– А совсем без драки нельзя было?
Ответил вместо меня Филин. Он, как всегда, меньше всех пострадал в сражении, и теперь развалился за столом, закинув ноги на спинку соседнего стула.
– Нельзя, фрёкен. Совсем без драки никак не получается. У нас ведь как: кто не бос – кровосос, кто не бит – паразит, а кто не за нас – пидо…
Я ткнул его кулаком под ребро.
– Прости дурака, Навси. Он у нас говорлив не в меру, но когда доходит до дела, становится тих и скромен. Правда, Филя?
Филин показал мне средний палец и вытащил из кармана свои записки. Жбан хлюпнул разбитым носом и спросил – как всегда, не вовремя:
– Какие планы, Мак? Вроде с движком мы разобрались, водой запаслись, тетка Алеппа обещала соляры подкинуть. Когда трогаемся-то?
Я побоялся оглянуться на Навсикаю и уставился на кувшин с кислым молоком. Навси молчала. Я пялился на кувшин. Филин украдкой показывал Жбану кулак. В боку кувшина, казалось, уже зачернела дырка, когда наконец вошел Алкиной с двумя буханками и нарушил затянувшуюся паузу.

* * *

Ну как мне было сказать ей, что нам пора уезжать? Мы лежали обнявшись, ее губы касались моего плеча. Теплое пятнышко слюны уже начало остывать. Ночь была холодной. В сарае, под связками сухого тростника и высушенными водорослями, рыскали мыши или какие-то твари покрупнее. Пахло морем, по´том и почему-то корицей. Ноги Навсикаи высовывались из-под куртки и казались такими гладкими, такими белыми. А больше ничего белого не было в этом мире.
Я не знал, как мать провожала отца, – я ведь тогда еще не родился. Зато прекрасно помнил, как она провожала меня: «Езжай! Езжай, сгинь, как твой пьянчуга-папаша! Пусть заберут тебя черти и горбатые мойры! Давай, гоняйся за золотым руном, авось повстречаешь папочку где-нибудь на полдороге. Передай ему тогда, что он может не возвращаться!»
Никогда она так не кричала и не плакала – даже когда до нас дошла весть, что ее отец, Пелей, сгинул где-то на севере.

* * *

Утро было туманное, мерзкое, мрачное. «Арго» глухо кашлял, прочищая двигатель. С гор двигались медленные черные цепочки – похоже, воинство женихов серьезно обиделось и готовило суровую расправу. Тем больше поводов покинуть гостеприимный берег.
Я стоял у самой воды и держал Навсикаю за руку. Встрепанная, не выспавшаяся толком, она напоминала ушастого воробья.
– Ты можешь поехать с нами. Я поговорил с ребятами, они согласны.
Я ожидал, что она кинется мне на шею. Ладно, если быть откровенным, я ожидал скандала и только потом – неохотного согласия. Я был готов даже к тому, что она повиснет на мне и скажет: «Я никуда не поеду и тебя не пущу».
Навсикая улыбнулась, сдула со лба чертовски привлекательную кудряшку и спокойно сказала:
– Нет.
Наверное, я выглядел совсем глупо, потому что она меня пожалела.
– Ты очень милый. Нет, правда, ты симпатяга. – Она провела рукой по моей щеке, потрепала волосы. – Но ты псих. А с психами тяжело. Поэтому ты давай-ка ищи свое руно, спасай мир, а я уж как-нибудь с Грегом…
– Да он же тебя прибьет!
Навсикая рассмеялась:
– Много ты понимаешь! А даже если и прибьет – потом приласкает, подарит что-нибудь. А ты мне что-нибудь подарил?
Я стоял на корме и смотрел на маленькую удаляющуюся фигурку, такую чистую и белую, как шапочки снега на дальних горах.

* * *

– Ни фига она меня не бросила. Это я ее отшил.
Сказал, гордо развернулся и пошел в кабину. Филин насмешливо ухнул мне вслед.
Ночью опять приходила Паллада. Приходила, сопела в ухо, мучительно долго стягивала с себя грязный хитон. Казалось бы, богиня – двинь плечами, и уже голая. Может, она думала, что я помогу ей раздеться? Как бы не так.
Она притащила всего два бурдюка и мешок плесневелых сухарей. Совсем тетка спятила. С трудом выдерживая запах кислятины, я спросил:
– Что новенького?
Богиня сумрачно улыбнулась:
– Все старенькое. Давай-ка побыстрее, а то на всех вас, героев, манды не хватит.
Я не удержался и спросил:
– А что, много желающих?
Тут я огреб по роже и выругался так смачно, что в каюту залез Жбан.
– У тебя все в порядке?
Я послал его куда подальше. Когда дверь за ним с грохотом захлопнулась, Паллада хихикнула:
– Не разбрасывайся соратниками, Мак. Скоро многих не досчитаешься.
– Типун тебе на язык.
Сегодня богиня была трезва и оттого еще более омерзительна. Сжимая ее вислые груди и выдерживая энергичные прыжки, я размышлял о том, почему на тетку никто не польстился в былые времена, до войны. Ведь и молода она была, и красива наверняка. И домогалась многих – да хоть вон моего дедули. Загадка.
Паллада застонала и мешком хлопнулась на меня. Я отбросил с лица ее грязные волосы и поинтересовался:
– Скажи хоть, куда нам дальше плыть.
– А плыви ты в Дит! – ответила богиня и, не потрудившись одеться, исчезла.
Я остался с неприятной тяжестью в мошонке и легким недоумением – то ли это был путеводный совет, то ли Паллада просто отправила меня ко всем чертям.

2. Дит

«Мой сын, – сказал учитель достохвальный, —
Вот город Дит, и в нем заключены
Безрадостные люди, сонм печальный».
Данте «Божественная комедия»

К Диту надо было идти вверх по реке. Жбан ворчал, что мы непременно сядем на мель и навеки завязнем, но все же провел «Арго» между двумя угрюмого вида скалами в устье Ахерона. На скалах гнездились чайки, и они не замедлили засыпать палубу свежим пометом.
– Мыть будешь ты, – злорадно ухмыльнулся Жбан.
Лоцман из меня никакой, а Филин с Царем отстояли ночную вахту, так что возразить было нечего. Пока, захлебываясь тарахтением, кораблик тащил нас вверх по реке, я усердно скреб палубу и проклинал всех крылатых говнюков.
Ближе к полудню на палубу выбрался Филин, протер заспанные глаза, огляделся и крикнул Жбану:
– Эй, ты куда нас завез?
Жбан немедленно окрысился:
– А чё? Просили Ахерон, вот вам Ахерон.
Филин ошалело тряхнул башкой.
По берегам тянулись идиллические луга, омываемые идиллическим солнечным светом. По лугам бродили идиллические отары овец. Люди не показывались, но нетрудно было догадаться, что где-то за пригорками водят хороводы пасту´шки с пастушка´ми, и разноцветные ленты в пастушкиных косах стелятся по ветру. Наверняка ошивался там и светлокудрый юноша со свирелью. Без него никак.
– Это Ахерон? ЭТО?!
Жбан окончательно рассвирепел, бросил штурвал и полез на Филина, размахивая картой побережья. Я уже приготовился их растаскивать, когда из-за спины загукал Рыбий Царь.
Мы оглянулись. Река была пустынна. Наше суденышко с черепашьей скоростью волоклось вверх по течению, и, кроме гудения двигателя, ничто не нарушало божественной тишины… БЛЯМЦ! «Арго» содрогнулся, жалобно загудев ржавой обшивкой. Я выругался и свесился за борт.
Прямо рядышком с нами болталась дряхлая деревянная лодка. Лодкой правил не менее дряхлый старец, облаченный в грязный хитон. Одним веслом он лихорадочно загребал, пытаясь удержаться вровень с «Арго», отчего лодка виляла носом и крутилась, как обезумевшая водомерка. Вторым старец энергично лупил по нашему корпусу.
– Эй, вы, там, на развалине! Вы что, не знаете, что судоходство по Ахерону запрещено? Только я перевожу людей. Я, а не вы, грязные свиньи и дармоеды!
– Дедуля, ты бы того, сбросил скорость, а то пуп развяжется, – весело ответил я.
Старец на секунду онемел, а потом заколотил о борт с такой силой, что от весла во все стороны полетели щепки.
– Щенки! Ну, погодите, попадете вы ко мне! Да нет, куда уж вам. Ваши трупы швырнут в грязную канаву, где вам самое место, наглые, неучтивые проходимцы!
Во рту дедуни блестели два золотых зуба. На месте остальных чернели провалы, поэтому старец изрядно шепелявил и так и брызгал слюной.
– Жбан, – обернулся я к ухмыляющемуся во весь рот дружку, – прибавь-ка оборотов.
Жбан пронесся к носу. Спустя минуту движок заревел и «Арго» рванулся вперед, выплюнув грязную пенную волну. Вопли старца и его лодка затерялись в кильватере.
– И все-таки зря вы так с Флегием, – задумчиво сказал Филин. – Старикашка вредный, спору нет, но в Дите он большая шишка.
Я пожал плечами и отправился в кубрик. Там уже маячил Рыбий Царь с двумя жирными угрями и небольшой скумбрией.

* * *

Город Дит ожиданий не оправдывал. Вместо мрака, уныния, тумана и огоньков на башнях нас встретило радостное полоскание флагов в порту. У причала стояло десятка два роскошных яхт – правда, на реке, кроме нас и безнадежно отставшего Флегия, никого не было. Из порта в город вела широкая каменная лестница, а над ней белел здоровенными буквами транспарант:

WELCOMETH TO DEETH! 

– Не нравится мне все это, – угрюмо проворчал Филин, вытравливая швартовы.
Жбан гыгыкнул:
– Ну какой же ты Филин? Ты самый настоящий ворон! Каркаешь и каркаешь.
Филин его проигнорировал и обернулся ко мне:
– Тебе хоть Паллада сказала, что в этом Дите искать?
– Ага, как же. Она, знаешь ли, вообще не из разговорчивых.
Филин нахмурился.
На причале никого не обнаружилось. Оставив Рыбьего Царя сторожить судно, мы втроем отправились в город.

* * *

– …мелирование, а еще, пожалуйста, подвейте немного кончики. И не забудьте про педикюр!
Голос был таким громким, что от него содрогались кроны осенявших бульвар пальм.
– Какой здоровенный педик!
Мы со Жбаном прижались носами к стеклу. Стекло было витриной то ли цирюльни, то ли салона красоты. На вывеске значилось «В гостях у мадемуазель Ве**ры». Две средние буквы в имени владелицы то ли отвалились, то ли их убрали специально. К названию прилагалась картинка с пышногрудой красоткой – видимо, самой мадемуазель. Сквозь горы баночек, бутылочек и флаконов с золочеными пробками виднелась внутренность заведения. Там сидел на кресле перед зеркалом огромный накачанный мужик. Бронзовый загар его плохо сочетался с ядовито-розовым лаком на ногтях. Мужик помахивал рукой в воздухе – похоже, сушил лак. Вокруг атлета суетился маленький, лысоватый и невзрачный цирюльник с полотенцем и помазком.
Филин, который считал ниже своего достоинства пялиться сквозь витрину, подошел ближе.
– Это не педик.
– Ну да, а кто же? Ты на ногти его посмотри! – Жбан восхищенно ткнул пальцем, оставив на стекле грязный отпечаток.
– Это… это, дети мои, Геракл.
Мы со Жбаном развернулись и уставились на Филина. Я осторожно потрогал его лоб и спросил:
– У тебя, случаем, жара нет? На солнышке перегрелся?
Филин снисходительно улыбнулся:
– Пока ты охотился на ужей и строил глазки дриадам, я обучался. Знаешь, что это значит? Я читал книжки, посещал музеи и картинные галереи. В том числе и те, где во многих копиях тиражировался наш герой. – Он повел подбородком в сторону цирюльни. Тыкать пальцем Филину не позволяло изящное воспитание.
Жбан растерянно улыбнулся. Образованность всегда его подавляла.
– Верно, – неожиданно буркнул он. – Вон шкура лежит.
– Она полосатая, – тактично заметил я, – и полоски зеленые.
– Ну да, полосатая. Тигриная. Помню, нам Аристотель что-то впаривал… «Рыцарь в тигриной шкуре» или что-то вроде того.
Я ограничился вздохом. Филин озвучил мою мысль:
– Всем ты хорош, Жбан, но для полного совершенства тебе стоило бы родиться немым.
Пока Жбан обдумывал оскорбление и сжимал кулаки, на пороге заведения появилась грудь. Грудь несла за собой небольшую изящную головку с обесцвеченными локонами – всем хорошую головку, кабы не два лишних подбородка. За головкой двигалось и остальное тело. Рыжие ресницы дрогнули, и увеличенная копия красотки с вывески пропела:
– Мальчики! Что будем делать? Стрижка, бритье, массаж? Орошение кишечника?
Взгляд зеленых глаз хозяйки рассеянно скользил по нашим лицам, пока не остановился на моем. Тут глаза расширились, и на губах женщины заиграла хищная улыбка. С неожиданной для такой толстушки прытью она подлетела ко мне и, прежде чем я успел опомниться, пылко обняла.
– Наконец-то! Ах ты негодник, заставил-таки себя ждать! Волосики совсем пыльные, глазки усталые-усталые. Ну дай же, дай же я поцелую моего птенчика…
Яростно пахнуло парфюмом. В глубоком вырезе платья обнаружилось нечто розовое, пышное и тестообразное. Жаркие выпуклости обтекли меня и вобрали, и я совсем уж было потерялся в этом пиршестве плоти, когда мою обожательницу с силой от меня оторвали.
– Ах ты шалава! – взвизгнула Паллада и, тряхнув мышиной шевелюрой, отвесила красотке пощечину. – Руки прочь от него, прочь, старая сучка!
За первой пощечиной последовала вторая, бросившая воющую красотку в пыль.
Я, распахнув рот, глядел на это непотребство. Афина выпрямилась, подбоченилась. Ноздри у нее воинственно трепетали, а глаза сверкали. На секунду – на долю секунды – явилась мне стройная воительница, гордая, статная, платиноволосая. Косы на ее голове уложены были блестящим шлемом. Явилась – и сгинула, оставив прежнюю немытую бабенку. Та, впрочем, тоже не задержалась и, погрозив мне пальцем, растаяла в воздухе.
– Ы, – сказал я.
– Караул! – визжала мадемуазель Вера. – Грабят, убивают, насилуют! Герик, Герочка, пусик, ну что же ты сидишь?! Помогите, люди, женщину убили!
Жбан дернул меня за руку. Гигант в кресле заворочался, воздвигся во весь свой немалый рост. Цирюльник пискнул и нырнул куда-то за шторку. Геракл сморщился, буркнул:
– Иду уже, иду, – и потащил из-под кресла здоровенную узловатую палицу.
Филин процедил сквозь зубы:
– По-моему, пора убираться.
– Не бегал я еще от всяких педиков. – Я принялся засучивать рукава, но Филин и Жбан вцепились в меня с двух сторон и потащили прочь.
– Педик или нет, – гудел в ухо Филин, – а все равно величайший герой Эллады. Он тебя в коровью лепешку размажет.
Я дернулся для порядка еще пару раз, но парни держали крепко.

* * *

– Ну и зачем мы приехали в этот гребаный Дит?
Мы втроем сидели в «Макдоналдсе» и ели рекламные гамбургеры («Купите один гамбургер, и вы получите два чизбургера и гигантскую порцию картофеля-фри, а также рекламную статуэтку сфинкса АБСОЛЮТНО БЕСПЛАТНО!»).
– А Царь там небось голодает. – Добрый Жбан завернул половинку гамбургера и отложил в сторону.
Я немного подумал и прикончил свой.
– Что мы увидели, кроме двух десятков разжиревших героев, кинотеатров на каждом углу и трех брокерских фирм?
В кои-то веки в словах Жбана был некоторый резон.
Филин скучливо сдирал краску со стакана колы.
– Можешь повторить дословно, что она тебе сказала?
– А я помню? – ощетинился я. – Сказала: «Поезжай в Дит. Там про руно узнаешь».
Насчет второй части я не был уверен, но сдаваться не собирался.
– А мне вот интересно, почему эта тетка на Мака набросилась, – встрял Жбан. – И почему ты ее отметелил.
– Я ее не бил! – возмутился я.
Жбан ухмыльнулся:
– Ага. А кто же? Может, Минерва возревновала и как по морде тетку хрясь!
Я яростно уставился на Жбана, размышляя, не отметелить ли заодно и его. Филин отхлебнул своего пойла и спокойно заметил:
– Ну, с теткой-то как раз все понятно.
Может, Филину и было понятно, но мы со Жбаном только осоловело моргнули.
Филин колупнул стакан еще раз и объяснил:
– Она твоего отца видела. Тебе ведь не раз говорили, что вы очень похожи? Вот она и перепутала.
У меня аж дыхание сперло, однако виду я не подал.
– Ты уверен?
– Логика – мать всех наук.
– Значит, – медленно проговорил я, – значит, отец тоже был здесь. Искал здесь что-то.
– Вот-вот. А поскольку мы знаем, что искал он руно, выходит, Паллада не зря нас сюда послала. Вопрос в том, что´ мы здесь должны сделать.
Я засыпал в рот остатки картошки и уставился в окно. Напротив раскинулся громадный мультиплекс, обклеенный постерами прошедших и грядущих кинопремьер. Дит был странным городом. Жилых домов тут строилось мало, зато на каждом углу торчали маленькие и большие кинотеатры с обязательными пальмами в фойе и разноцветным неоном афиш. А все улицы тут назывались одинаково, отличаясь лишь номерами. «Макдоналдс», в котором мы сидели, был на 4-й Елисейской.
Я угрюмо изучал афишу «Трои» с Ахиллесом, распахнувшим пасть во всю ширь плаката, и какиМито убогими строениями на заднем плане. Герои. Герои, блин. «Там, где в полях Елисейских печально горят асфодели, – там тени их бродят…»
Я огрел себя по лбу так звучно, что посетители за соседними столиками обернулись.
– Герои! Ну точно! Ну я осел!
– Что? – Жбан впился в меня взглядом, а Филин, помедлив с секунду, тоже хлопнул себя по лбу.
– Язон, да?
Жбан чуть не плакал:
– Мне кто-нибудь что-нибудь объяснит?
– Жбанчик, миленький, ты такой тупой! – На радостях я сграбастал его и перетащил через стол, обрушив по пути поднос с остатками чипсов и колы. – Жбан, дурень ты мой, ведь все они здесь. Все! И Язон наверняка где-нибудь неподалеку ошивается, а уж ему ли не знать, где сейчас руно!
Жбан выплюнул обертку от гамбургера, сердито отряхнулся и буркнул:
– Отлично, умники. Как вы своего Язона искать будете? Город-то здоровый, а справочного бюро я что-то не заметил.
Я лихорадочно обдумывал этот вопрос, когда Филин ткнул меня в бок:
– По-моему, я знаю как.
Забыв о приличиях, он показывал пальцем на ту сторону улицы. Там распахнулись двери кинотеатра. Собравшуюся на ступеньках толпу быстренько раскидали в две стороны атлетического вида парни в униформе. Показались ступени, покрытые красной ковровой дорожкой. По ним, освещенный вспышками фотокамер, медленно спускался юноша. Он здорово походил на Ахилла с плаката, только был, кажется, моложе, и загар его побронзовее. Под руку с ним влеклась вертлявая девица, облаченная в небольшое количество золотого шитья и в россыпи крупных бриллиантов. Юноша приветливо помахивал толпе, зубы его ослепительно блестели в широкой улыбке.
– Этот фигляр? Филин, ты же не думаешь…
– А ну пошли. – С необычной для него решительностью Филин выбрался из-за стола и поспешил к дверям.
Я переглянулся со Жбаном, и мы рванули за ним.
– А-хилл! А-хилл! А-хилл!
Толпа скандировала. Докричаться до красной дорожки сквозь этот рев было невозможно. Мы со Жбаном упорно торили дорогу, распихивая зевак и оттаптывая десятки ног. Филин был послабее и двигался у нас в хвосте. Наконец мы отшвырнули последних фанатов и уткнулись в серые форменные спины, воняющие дешевым одеколоном.
– Интересно, – пропыхтел сзади Филин, – зачем охранять тех, кто уже давно мертв? Что с ними может случиться?
– Спроси меня через пятьдесят лет, – мрачно огрызнулся я.
На пробу я попытался сдвинуть одного из служителей, но тот и не шелохнулся. Похоже, в предках у него был сам титан Атлас.
– Надо как-то привлечь его внимание, – прошипел Филин.
– Интересно, как? Может, окликнуть его? – Издевка в моем голосе перекрывала даже рокот людского моря.
– А-хилл! А-хилл!
Рев толпы оглушал.
– Уходит, – проскулил Жбан, – глядите, уходит же!
И правда. Юноше осталось пройти еще всего пять ступеней, а у подножия лестницы его со спутницей уже ждало длинное черное авто с раззявившимися дверцами.
– Надо крикнуть что-нибудь выбивающееся из общего фона, – деловито предложил Филин.
– Например, что? «Ахилла – на мыло?»
– Придумай что-нибудь. Вспомни. Может, дед тебе что-нибудь говорил.
Я напрягся. Дед говорил мало. В последние годы он все больше молчал, перебирал корявыми пальцами плети винограда или покачивался взад-вперед в своем кресле. Разве что…
– Живая собака… ЖИВАЯ СОБАКА ЛУЧШЕ МЕРТВОГО ЛЬВА! – заорал я во всю глотку.
Жбан кинул на меня безумный взгляд, даже Филина перекосило.
– Давно ли ты стал цитировать Екклезиаста?
Я отмахнулся, впившись взглядом в широкую спину.
Юноша сделал еще шаг… и остановился. Зашарил глазами по толпе. Я не помнил толком дедушкиных слов, поэтому проорал еще раз:
– Лучше быть последним рабом на земле, чем владыкой в царстве мертвых! – и замахал рукой.
Юноша пошел назад. Спутница повисла у него на рукаве, но он отодвинул ее в сторону, как подвернувшуюся под ноги утварь.
Приблизившись, он всмотрелся в нашу троицу. Совсем как с мадемуазель Верой: пару секунд его взгляд скользил с одного лица на другое, а потом остановился на мне.
– Я где-то тебя видел.
Фотографы тут же ослепили меня вспышками, один из репортеров метнулся было к нам с микрофоном, однако серый человек его вежливо, но твердо отстранил.
– Я где-то видел тебя.
Голос юноши совсем не подходил к его гламурной внешности. Сорванный был голос, хриплый – таким голосом командуют наступление и бросают в бой сверкающую щитами фалангу. Я был бы не прочь обзавестись таким.
– Тебя или кого-то похожего.
Я усмехнулся:
– Может быть, в фильме? Дедуля мой – Одиссей. Знаете, этот, который коня придумал и много чего еще. Феникс победы.
Ахиллес рассеянно улыбнулся:
– Хорошая шутка. Нет, ну где же я тебя видел? Несколько лет назад… – Он озабоченно нахмурился, но через мгновение лицо его прояснилось. – А, конечно же! Приходил тут один парень. Тоже с компанией. – Он оглядел моих спутников. – Лет десять – или двадцать? – назад. Назвался Телемаком и спрашивал про руно. Здо´рово он был на тебя похож.
Наверное, выражение лица у меня было то еще, потому что Филин обеспокоенно сжал мой локоть. Я отбросил его руку.
– И ты… вы ему рассказали? Что?
Ахилл пожал плечами:
– Не помню. Нет, вряд ли я ему что-то сказал, откуда мне знать – это было до меня.
С каждой секундой он выглядел все более растерянным, и я понял, что стоит форсировать события.
– Я хотел спросить. Не знаешь, где найти Язона?
Лицо Ахилла разгладилось и приняло прежнее доброжелательно-равнодушное выражение.
– Ах, Язон. Он не живет в городе. Покрутился тут какое-то время и решил вдруг заделаться отшельником. Ищите его на острове, на реке. Он там, кажется, капусту разводит или что-то в этом роде.
Из-за моей спины просунулось с дюжину рук с фотографиями знаменитости.
– Ааавторгаф! Пааажалуйстааа! – простонал тонкий девичий голос.
Таким, возможно, Ламия заманивает в могильную тьму младенцев. Ахиллес покорно вытащил из кармана «паркер», отвинтил золотой колпачок и принялся выводить затейливые подписи – но мы уже выбирались из толпы.

* * *

– Не проплывем! Точно не проплывем, я тебе говорю. Я еще, когда мы наверх шли, специально посмотрел – там сплошные отмели. Завязнем.
Мы стояли на пирсе и пререкались. Остров тянулся выше по течению полоской речного тумана. Темные купы деревьев, легкий дымок над кронами – все это было очень близко, но оказалось недосягаемым.
– Может, вплавь? – нерешительно предложил Жбан.
Филин постучал костяшкой согнутого пальца по лбу:
– Вплавь? По Ахерону? Пишите письма. – Он безнадежно поглядел на остров. – Вот ленивые гады. Хоть бы паром какой пустили…
– Куда едем, молодые люди?
Старческий голосок был подозрительно знакомым. Обернувшись, мы уставились прямо в морщинистую физиономию Флегия. Золотой зуб окатил нас сиянием. Старец улыбался.
– А… – начал Жбан.
– Сколько? – деловито поинтересовался Филин.
– Как сказать, как сказать… – Пальцы старика зашевелились, неприятно напомнив клубок змей. – С почтенных горожан я беру сестерций. С почтенных гостей города – драхму. А с таких нахальных молодых ублюдков, как вы, никак не могу взять меньше динария. Увы. – Он снова расцвел улыбкой.
– Может, просто тюкнем его по голове и угоним лодку? – Жбан, как всегда, был непосредственен и предприимчив.
– Не выйдет, господа, не выйдет, – развеселился перевозчик, – лодочка-то моя с норовом. Как бы не взбрыкнула и не пришлось вам отведать мертвой водички, хе-хе. Будет крайне неприятно вытаскивать таких молодых и одаренных героев из реки багром.
Я пересчитал наличность. С месяц назад Паллада расщедрилась и оставила мне мешочек новых драхм, но половину мы тогда же спустили на соляру и на жратву. Оставшееся не радовало глаз. Я подкинул на ладони несколько серебряных монеток. Ужасно жаль было тратить их на старого выжигу, но делать было нечего.
– Вот динарий. Подавись, гад.
Перевозчик схватил монетки и жадно пересчитал.
– Действительно, динарий. Кто бы мог подумать, что такие голодранцы… то есть такие молодые и красноречивые господа еще к тому же и богаты. – Он аккуратно ссыпал серебро в мешочек, затянул тесемки и спрятал кошель за пазухой. – Ну-с, кто поедет?
Полюбовавшись с минуту нашими вытянувшимися физиономиями, перевозчик счастливо осклабился:
– Динарий – плата за одного. Если едут все трое, приложив ничтожное умственное усилие, господа могли бы сосчитать, что заплатить следует три динария.
Филин пожал плечами:
– Езжай ты один. Мы подождем.
Я оглянулся на остров. Туман сгустился, обтекал узкий клин земли белесыми прядями.
– Езжай, – поддакнул Жбан. – Ты внук героя и сам чуть ли не герой, а мы кто? С наМито Язон и разговаривать не будет.
Я неохотно кивнул. Почему-то мне очень не хотелось расставаться с ними. Некстати вспомнились и слова Паллады: «Многих не досчитаешься». Я был так озабочен, что даже не очень обругал старика, когда тот как бы случайно заехал мне по коленке веслом.
Ночной Ахерон не то что дневной. Мы медленно отходили от пирса, вплывали в сырой запах реки. Я ожидал, что сумеречный Дит еще ярче полуденного, думал увидеть сияние реклам и отблески на воде, однако все затянул туман. Лодочник греб монотонно, бормотал себе под нос какую-то дикую песню, весла с плеском погружались в черноту.
Я совсем уж было заснул, когда лодка мягко ткнулась в песок.
– Приехали, – буркнул старик.
Здесь, на ночной реке, он уже вовсе не напоминал кудлатого Флегия, а сделался тем, кем ему пристало быть. Усталый жилистый Харон, перевозчик душ.
«Неужели, – подумалось мне, – неужели лишь ночь еще сохранила крупицы истинного? Неужели правы те, кто уходит во тьму и молится древним богам, Гекате и ее свите?»
Возможно, они правы, но это был не мой путь. Приказав перевозчику ждать, я зашагал по сырому песку в туман.

* * *

Над островом вечно горел закат. Закат затерялся в древесных кронах, и мачты старого корабля окрашены были закатом в багрово-красный и алый.
Корабль лежал на боку, задрав высокую корму. Почему-то зрелище казалось непристойным, как старуха с задранной юбкой. Под кормой, в тени ее, был разложен костер, и на огне стоял большой черный котел.
– Свеклу для свиней парю. Не хотят так есть, только пареную.
Язон был похож на свой корабль, с той только разницей, что по сухим, заострившимся чертам невозможно было определить возраст. Хозяину острова могло быть и сорок, и шестьдесят. Впрочем, так ли важен возраст для мертвеца?
Он засыпа´л в котел немытую свеклу, мешок за мешком. Неподалеку располагался небольшой, но тщательно возделанный огород. По огороду бродили какие-то птицы, напоминавшие помесь обычного сизого голубя и крупной курицы.
– Да был тут твой отец, был. Он был очень настойчив, почти до неприличия. Я не так уж люблю вспоминать о прошлом. И тебе скажу то же, что и ему, – руно всегда возвращается туда, откуда мы его увезли. В Колхиду. Там его и ищи.
Я почесал в затылке. Кабы все было так просто, отец давно уже вернулся бы с руном. Колхиды не было ни на одной из карт, будто она сгинула, провалилась на дно Эвксинского Понта.
– Ну, что еще? – нетерпеливо спросил Язон. Похоже, ему не терпелось от меня избавиться.
– А где она, Колхида?
Не говоря худого слова, герой засыпал в котел последний мешок и отправился в огород. Там он прицелился и попытался схватить ближайшую голубекурицу, но та оказалась неожиданно ловкой и бойко поскакала по грядкам. Хозяин помчался за ней. Прогоняв курицу минут пять и основательно запыхавшись, он обернул лоснящееся от пота лицо ко мне:
– Ну что же ты? Давай помогай!
Я был пошустрее и после трех неудачных попыток растянулся на земле, придавив пернатый комок. Курица глухо урчала и драла мою майку когтями.
– Осторожней! Ты же его раздавишь!
Я аккуратно завернул добычу в рубашку и встал.
– Что это?
– Ты что, сам не видишь? Это почтовый голубь.
Я опустил взгляд на ворочающийся у меня в руках сверток. Всяко больше эта тварь напоминала орла средней упитанности. Как бы в подтверждение, птица клюнула меня в палец, вырвала кусок мяса и тут же сожрала. Я выругался и затряс рукой.
– Я развожу почтовых голубей. Откуда, по-твоему, все это? – Язон обвел рукой свое хозяйство.
Только сейчас я заметил, что за остовом корабля возвышается кособокое сооружение, затянутое частой решеткой и напоминающее вольер в собачьем питомнике. Решетка была облеплена перьями. За вольером виднелось что-то вроде полевой кухни, где на разделочном столе краснели куски мяса и целые свиные туши.
– Ты с ним поосторожней. Он плотояден.
– Вижу, – мрачно ответил я, покрепче сжав сверток.
Голубь придушенно вякнул. Я побаюкал птицу и задумчиво сказал:
– Я вообще-то всегда считал, что почтовые голуби должны быть маленькими и легкими.
– Да? – иронически задрал бровь герой и оправил сбившуюся в погоне рубашку. – А знаешь ли ты, что птицу, принесшую благую весть, принято зажаривать и съедать? Кто же захочет есть что-то маленькое и жилистое? Нет, голубь должен быть жирным, мощным. Поэтому и кормятся они мясом.
С разделочного стола пахнуло свежатиной. Я поморщился. Голуби и их хозяин мне определенно не нравились.
– Забирай его. Он укажет тебе путь к Колхиде. Только не забывай – кормить трижды в день свежим мясом.
«Как бы не так, – подумал я, встряхивая крылатую тварь. – Будешь жрать, дружок, как и все, солонину».
Я поблагодарил хозяина и уже зашагал обратно к лодке, когда тот прокричал мне вслед:
– Голубя зовут Кро-оликом! Не забудь: мясо трижды в де-ень!

* * *

– Что это?
Филин с отвращением созерцал сыплющую перьями скотину. К птицам у него была идиосинкразия.
– Это голубь. Его зовут Кролик, и он укажет нам путь в Колхиду, где, по словам Язона, и находится руно.
Филин покачал головой:
– Я слышал, что старик чокнулся. Но не подозревал, до какой степени. Назвать голубя Кроликом? Может, еще и Белым?
Я поглядел на свое приобретение. Птица была рябой.
– Почему белым?
Филин странно на меня посмотрел и, буркнув что-то о неначитанных балбесах, спустился в кубрик. Оттуда уже несся аромат жареной рыбы.
Кораблик наш был пришвартован у пирса. Город над нами был тих, молчалив, только мелькали тут и там бледные огоньки. Похоже, ночами жизнь в Дите замирала или портовый район не пользовался у местных популярностью. Поплескивала вода, поквохтывал голубь, тоже чуявший съестное.
Я засунул птицу в железную клетку, в которой Филин долгое время держал молодую саламандру, и присоединился к честно´й компании. Рыбий Царь во главе стола укладывал огромную жареную скумбрию на блюдо и украшал ее вареным картофелем. Когда он успел разжиться картошкой, оставалось загадкой. Филин откинулся на спинку стула и читал книгу на непонятном наречии. Жбана не было.
– А где Жбан?
– А? – Филин с трудом оторвал взгляд от страницы и рассеянно посмотрел на меня.
– Жбан, говорю, где?
– Он вышел прогуляться в город. Сказал, на судне душно. По-моему, просто решил кого-нибудь подкадрить.
Я нахмурился.
– Ну чего куксишься? Скучает парень. Ты вон хоть с Навсикаей оттянулся, а у него всё мимолетные встречи… А сердце так хочет любви.
– Насрать мне на его сердце. А вот попадется он Гераклу…
Физиономия Филина поскучнела:
– Думаешь, он нас запомнил?
– А то как же. Он же лучник. Глаз – оптический прицел. Натянет он Жбанову задницу ему же на уши…
Филин отложил книгу.
– Думаешь, стоит его поискать?
– Подождем. Может, учует жрачку и сам явится.
Жбан не пришел. Наскоро проглотив пару кусков рыбы, мы вышли на поиски. Прочесав темные припортовые улочки и Жбана не обнаружив, двинулись в центр.
Центр бурлил. Ослепляли огни реклам, оглушали музыка и автомобильные гудки. Машины сбились в огромную пробку, мигали красными стоп-сигналами и завывали. Из открытых дверей ресторанчиков и казино несся джаз вперемешку с хип-хопом. Пьяные парочки валились под ноги, грудастые красотки потряхивали фальшивыми локонами из форточек ночных забегаловок и дешевых заведений, манили парящие над площадями неоновые сэндвичи и плитки шоколада; протяжно, необратимо, как сама земля, гудел рок. Город жил, пил, дышал, рыгал и любил, и нам не было в нем места.
– Пойдем-ка отсюда! – проорал мне в ухо Филин. – Даже если Жбан и валяется где-то неподалеку с размозженным черепом, нам его не найти. Поищем лучше утром.
Утром Жбан заявился сам. Когда мы, синие от бессонницы и выпитого накануне, выползли на разогретую солнышком палубу, Жбан уже был там. Он кормил голубя попкорном, просовывая зерна между прутьями.
– А, это вы. Уже встали?
Глаза у него нехорошо бегали.
– Жбан, гнида ты эдакая, – начал я, – где тебя черти носили? Мы обыскали весь Желтый квартал и улицу Красных фонарей, но ни одна жрица любви…
– Извините.
Тон у него был слишком похоронный для простого «извините-что-я-не-пришел-вовремя-к-ужину».
Филин за моим плечом присвистнул:
– Даже так?
Я обернулся:
– Что так? Что, Эмпуса обоих вас задери, так?!
Жбан шумно вздохнул:
– В общем… ты прости меня, Мак, но я остаюсь. – Заметив мой взгляд, он спешно забормотал: – Я заходил вчера к этой мадемуазель Вере. Она очень славная, ты не думай. Она сказала, что может дать мне работу. Ну, волосы там состриженные выметать, мыть голову клиентам. Это пока. А потом я смогу стать настоящим парикмахером.
Я молчал. Жбан еще раз покосился на меня украдкой и взмолился:
– Мак, ну пойми же. Не все герои. Не все такие, как ты или Филин, или даже твой несчастный Рыбий Царь. Понимаешь, многие хотят просто жить. Когда мы вышли в плавание, я думал… думал, что все не так плохо. Но, Мак, ведь куда бы мы ни приплывали, везде одно и то же: эти кривые домишки, разрушенные города, голод, болезни. А мне это надоело, Мак! Время героев кончилось. Ты, может, еще и получишь свое бессмертие, благо у тебя богиня в подружках. А нам, обычным, что делать? У нас ведь одна жизнь. Одна. Почему бы не прожить ее по-человечески?
Я развернулся и ушел. Просто ушел вниз. Я слышал, как он побежал следом за мной, все еще бормоча оправдания, но Филин его удержал. И правильно сделал.

3. Колхида

Он был насмешлив и жесток,
Из стран признавал только Восток,
А государством считал одну
Свою страну.
Из мыла и сахара, битых костей
Не делал он для себя новостей,
А если была у него жена –
То тоже одна.

По-прежнему катился по гладким и синим волнам «Арго», по-прежнему покашливал простуженный двигатель, только теперь нас было не четверо, а трое – не считая лениво машущего крыльями голубя.
Океан безбрежен, но море имеет пределы. Есть в нем и рассыпанные цветными бисеринами острова, и уютные заливы с просвечивающими сквозь прозрачную водяную толщу кораллами и анемонами. Мы высаживались на белые песчаные пляжи, охотились на диких коз и косуль, ловили рыбу в вертлявых ручьях. И только людей не было на островах, и не у кого было спросить, не проплывал ли здесь двадцать лет назад человек, лицом похожий на меня.
На четырнадцатый день Царь начал нервничать. Он бегал по кораблю от носа и до кормы, мотал башкой, постанывал, приложив ладони к ушам.
– Хлопают! Они хлопают!
Мы так ничего толком и не смогли от него добиться. После обеда норд-ост окреп, с севера потянуло тучами. Волны шли какие-то странные, гривастые, остроносые, и наш кораблик ощутимо болтало. Царь забился в трюм. Филин долго вглядывался из-под руки в серое марево на горизонте, а потом вдруг восхищенно заухал:
– Ну надо же!
– Что? – рявкнул я. Нервы у меня в последнее время были на взводе.
Филин обратил ко мне раскрасневшееся лицо и выпалил:
– Симплегады!
– Какие еще гады?
Филин даже ногой топнул от раздражения:
– Ну же, ты что, окончательно забыл историю? Симплегады, Симплегадские скалы. Они перекрывают вход в Эвксинское море.
– Ты как, совсем чокнулся? Они же остановились лет сто назад.
– Значит, опять пошли.
Филин не ошибся.
Море между скалами клокотало. Две черные громады расходились в стороны, и море устремлялось между ними, неся рваную клочковатую пену. И-АХ! С грохотом схлопывались скалы, вода бурлила, завивалась водоворотами, бессильно стучала в камень.
Пеленой висели соленые брызги. Над скалами играла радуга.
– Как красиво! Нет, ты посмотри, Мак, какая красота!
– Ага. Сдохнуть можно.
Меня почему-то Симплегады не восхитили. Перепуганный Кролик рухнул на палубу и попытался забиться в клетку. Я пинком отогнал его и снова обернулся к скалам.
– Ну и как мы здесь проплывем?
Даже в полумиле от скал нас качало, как пробку.
О том, чтобы плыть в этот кипящий пеной туннель, не могло быть и речи.
Филин задумчиво глянул на жмущегося к моим ногам Кролика.
– Аргонавты пустили впереди себя голубя.
Я с сомнением покосился на жирную птицу:
– Может, у них был очень резвый голубок. Скороход. А нашего красавца там сплющит.
– Инстинкт самосохранения присущ каждой божьей твари, – философски заметил Филин.
– Это значит?..
– Это значит, неси дробовик.
Когда я показался на палубе с дробовиком, Филин с усилием вздернул птицу вверх и кинул ее в воздух. Кролик тяжело захлопал крыльями – он напоминал обремененную излишним жиром наседку на штакетнике.
– Стреляй!
Я прицелился, и дробь просвистела в двух миллиметрах от голубиного хвоста.
Кролик сердито каркнул и устремился к скалам. Мы с замиранием сердца следили за ним. Вот громады расходятся, вот птица устремляется в проход, едва избегая жадно облизывающихся волн.
– Давай, Кролик, давай! – заорал я что было мочи.
– Лети! Лети! Run, Rabbit! Run! – надрывался Филин на своем тарабарском.
Однако птица была слишком неповоротлива. Скалы начали смыкаться. Вытянув шею и отчаянно курлыкая, голубь летел в сужающемся просвете. Взвизг, грохот, рев воды – и море усыпали рябые перья.
– М-да, – сказал Филин, отирая выступивший на лбу пот. – Незадачка. У аргонавтского голубка защемило всего одно перышко.
– Одно перышко? Одно?! – Я был вне себя. – Да у него полхвоста отхватило!
Кролик подтвердил мои слова возмущенным криком из-за скал.
– У нас снесет всю корму, и мы потонем. Если только предварительно не взорвемся.
– И что делать?
Впервые я видел Филина таким растерянным.
Мы смотрели на гадские скалы, мокрые, блестящие, омерзительно голые, изготовившиеся для нового прыжка.
– Я помогу.
Мы крутанулись на месте. Царь выбрался из трюма. Вид у него был неважнецкий, как после сильного приступа морской болезни, но выражение лица решительное.
– Я сделаю.
– Что ты сделаешь? – Я как можно более ласково положил руки на плечи безумца и легонько надавил. – Иди. Мы разберемся.
Царь покачал головой и шагнул к поручням.
Секунду он стоял так, тощий, маленький, напряженный, его длинные волосы и рубашка хлопали на ветру. А потом…
– Нет! – заорал я.
Но было поздно. Узкое тело метнулось за борт и сгинуло в кипящих волнах.
– Глуши двигатель! – Я толкнул Филина к открытому люку. – Глуши…
– Постой. – Филин ухватил меня за руку и сжал так крепко, что я всхлипнул от боли.
В море мелькнула черная спина. Через мгновение из воды показалось острое рыло, снова скрылось, и вдруг черный, огромный, глянцевитый дельфин выскочил на поверхность и сделал в воздухе сальто.
– Что?..
– Швыряй ему канат!
Я не двинулся, так что Филин сам промчался к бухте каната и принялся лихорадочно его разматывать. Спустя секунду я вышел из ступора и стал ему помогать. Обдирая ладони, мы завязали канат тройным морским на швартовом кольце, а второй конец кинули в море. Тяжелая веревка ушла в глубину и тут же показалась снова, зажатая в узкой дельфиньей пасти.
Филин перехватил штурвал и крикнул:
– Давай!
Ветер унес его слова в сторону, но дельфин услышал. Снова мелькнула мокрая спина, и вдруг корабль вздрогнул, тронулся, пошел, все набирая и набирая ход. Скалы приближались. Волны стучали о борт, перехлестывали, окатывали нас пеной.
– Держи-и-ись!
Я вцепился в поручень. Черные громадины надвигались, я уже различал рисунок камня, мелкие трещинки с забившимися в них водорослями, бурые наросты лишайника.
– Пошё-о-ол!
Корабль зарылся носом, зеленая вода накрыла меня с головой, я захлебнулся, чуть не выпустил поручень, но тут море схлынуло и, задыхающийся, отплевывающийся, я снова увидел свет дня. Мы прошли Симплегады. Сверху радостно квакнул Кролик.
Царь-Дельфин провожал нас еще некоторое время. Только под вечер, когда солнце бросило на море огненную дорожку, он в последний раз выпрыгнул из воды, сверкнул в розоватых лучах и ушел без всплеска в глубину. Мы поняли, что это прощание.
– Он ведь всегда этого хотел, – вздохнул над ухом Филин.
– Да, по большому-то счету…
В груди у меня ворочался горячий червячок. Неожиданно для себя – и уж тем более для Филина – я развернулся и взял своего последнего оставшегося друга за руки:
– Обещай мне кое-что.
– Что?
– Обещай, что будешь со мной до конца. Что не сбежишь, не исчезнешь и не превратишься во что-нибудь. Обещай, что мы вернемся домой вместе.
Филин улыбнулся:
– Конечно, обещаю. Вот уж не думал, Мак, что ты настолько сентиментален, – и покровительственно похлопал меня по плечу.
Но глаза у него блестели.

* * *

Колхида встретила нас догорающими у причала танкерами и огромным, расползшимся вдоль и вширь по гавани нефтяным пятном. Неприятно воняло гарью, керосином и еще чем-то сладковатым, нехорошо напоминающим запах тления. «Арго» вошел в портовые воды, грудью расталкивая нефтяную пленку и неся за собой длинный шлейф чистой воды. След, впрочем, быстро затягивало.
– Как-то здесь неуютно, – пробормотал Филин, разглядывая притаившийся за горбатыми кранами и недостроенным зданием морского вокзала город.
– Не то слово, – процедил я сквозь зубы.
Над городом стелился дым. Несло палевом, нежилью и неприятностями.
Мы оставили «Арго» у причала. Спрыгивая на бетон пирса, я почему-то подумал, что никогда уже не ступить нам на проржавевшую, ставшую родной палубу. Однако тут же погнал мысль прочь. Обесхвостевший Кролик сделал над нами круг почета и устало полетел к горам, а мы направились в город.
На портовых задворках дымились огромные мусорные контейнеры. На них покаркивали тощие вороны. Дальше, на стоянке, чернели искореженные скелеты машин. Несколько автомобилей уцелело, и их новенькая краска диковато блестела под солнцем.
Чем дальше от порта, тем больше было разрушенных зданий. Зияли оконные проемы. Язвы от попавших снарядов заполнились пылью и строительным мусором. Редколистые акации давали слабую тень, но вообще деревьев было мало, будто и их смело волной отступления. Всюду были разбросаны тряпки, черепки битой посуды, валялись распахнутые чемоданы. В одном дворе мы обнаружили целое семейство забытых в песочнице кукол.
Ближе к центру здания становились ниже, блочные многоэтажки уступили место двух– и трехэтажным домам из желтоватого песчаника. Здесь было почище, но так же светло, пусто и безжизненно. Ветер доносил облачка дыма и едкий смрад еще горящих на севере кварталов.
– Что это, а? Что это такое, Мак? Война?
Я пожал плечами. Война была столкновением сверкающих щитами рядов, блеском мечей и ржанием кавалерийских лошадей, война была знакома по песням и рассказам старших, но это… это запустение скорее напоминало об эпидемии.
Негромко переговариваясь – а громко говорить в мертвом городе нам мешало что-то вроде благоговения, – мы вышли на площадь. Вышли и замерли. На площади были люди.
В центре, примяв кусты можжевельника и березки маленького сквера, раскорячился бронетранспортер. Его пятнистые бока и задранное дуло пушки отбрасывали тень на исчирканный пулями камень ограды. В тени расположились несколько солдат. Двое из них курили, затягиваясь с видимым наслаждением. Еще двое переговаривались. Водитель в сползшем на глаза шлеме пил воду из пластиковой бутылки, а трое совсем молодых ребят сидели на корточках и весело смеялись. Приглядевшись, я понял, что они запускают детский волчок. У всех восьмерых были автоматы.
Они заметили нас прежде, чем мы убрались обратно в проулок. Водитель выпустил из рук бутылку и схватился за автомат. Двое курящих бросили сигареты. И только парни с волчком как сидели, так и остались сидеть.
Один из куряк уже приготовился давить на спуск, но стоящий рядом с ним бородатый верзила схватил его за плечо и что-то гортанно крикнул. Я разобрал только слова «хара» и «тали-амас».

* * *

– В общем, все не так уж и плохо, – неуверенно сказал Филин, потирая скулу.
На скуле вздувался здоровенный синяк. Филин озабоченно покопался пальцем во рту, извлек осколок зуба и задумчиво продолжил:
– Нас могли бы и сразу пристрелить.
– «Какое счастье!» – воскликнул лобстер, когда его вытащили из кастрюли и положили обратно на полку.
Меня отделали гораздо сильнее, чем Филина. Очень болело плечо, по которому заехали прикладом. Ухо набухло и торчало в сторону. И похоже, мне тоже сломали зуб. Губа быстро распухала, так что говорить было нелегко.
Мы валялись на полу в просторной комнате с рядами сдвинутых к стене парт. Филин утверждал, что это школа. Я здания снаружи не видел, поскольку на голову мне нацепили мешок. До сих пор я не мог отдышаться от вони прелых сапог.
По полу были разбросаны книги с вырванными страницами – возможно, учебники. Стекла в окнах были разбиты. Осторожно подобравшись к подоконнику и высунув голову, я обнаружил, что комната находится на втором этаже. Внизу белел под солнцем широкий двор, вокруг него тянулся забор с высокими железными воротами. Странная школа. У ворот маячили двое в форме и с автоматами, еще двое возились у БТР. Больше во дворе никого не было.
Филин подобрался сзади и задышал мне в затылок:
– Похоже, они ждут какого-то Талиамаса. Называют его то шейхом, то полевым командиром. Он и решит, что с нами делать.
Я потрогал плечо, скрипнул зубами и ответил:
– Я бы не стал его дожидаться.
Филин хлюпнул носом, втянув кровавую соплю. Нет, над ним тоже поработали будь здоров.
– Я проверял – комнату вроде не охраняют. Можно спуститься посмотреть, нет ли другого выхода.
Я подумал и кивнул. Все равно ничего лучшего в голову не приходило.
Висящая на одной петле дверь жалобно скрипнула и погрозила нам длинными щепками. Коридор тоже был пуст. Стекла в двух окнах сохранились, но пол все равно был засыпан осколками и обвалившейся штукатуркой. На цыпочках мы прокрались вдоль коридора, заглядывая по дороге в пустые классы. Там было все то же. На черной доске в одном из классов был нарисован огромный член и написано что-то, но не по-гречески.
В конце коридора обнаружилась лестница, ведущая вниз. Когда мы спустились на первый этаж, отчетливо послышались голоса прогуливающихся под окнами часовых. Мы пригнулись и поспешили дальше, в подвал.
Дверь в подвал была тяжелая, железная, выкрашенная зеленой краской. Недавно выкрашенная. Филин попробовал ручку, толкнул. Дверь бесшумно открылась. За ней обнаружился еще один коридор. Под потолком тянулись толстые трубы в рваной изоляции. Местами проступало ржавое железо, сочилась вода. Пахло плесенью и нагретым воздухом, где-то неподалеку что-то утробно ухало, гудело, тускло светила заключенная в металлическую сетку лампочка. Наши шаги звучали приглушенно, будто мы ступали по вате.
– Думаешь, здесь есть другой выход? – шепнул Филин.
Я пожал плечами и ускорил шаг. Мы прошли еще метров двести и завернули за угол, когда послышались голоса.
Я замер. Филин, не успевший сориентироваться, налетел на меня и зашипел, ударившись больной ногой. Я зажал ему рот ладонью и указал вниз. Голоса шли оттуда и звучали отчетливо, как будто говорящие находились в паре шагов от нас.
– Ну что, решила уже?
Низкий мужской голос странно тянул слова, но язык был определенно греческий. Второй голос, писклявый и одновременно пришептывающий, поддержал:
– Какую режем первой – правую или левую?
Я упал животом на пол и подполз к тянущейся вдоль стены трубе. Под ней обнаружилась узкая щель. Оттуда открывался вид на еще один подвальный этаж под нами. Просунув под трубу голову, я увидел квадратную комнату, ярко освещенную лампами дневного света. В комнате стоял железный стол. К столу была привязана девушка лет семнадцати. Тощая, остроносая, с большими темными глазищами. Над левым глазом синел фингал. Волосы у нее были короткие и тоже темные, а выражение лица – свирепое.
Рядом со столом расположились двое: один в хаки, другой в защитном пятнистом комбинезоне. Рукава комбинезона были закатаны, а в большой волосатой лапе зажата пила. Тот, что в хаки, потянулся за чем-то невидимым, и я обнаружил, что у него нет уха. На месте уха багровел уродливый рубец. Второй, с пилой, принял у товарища то, за чем он тянулся. Это оказалась бутылка с мутноватым пойлом. Пятнистый глотнул, задрав голову и двигая щетинистым кадыком. У человека с пилой не хватало глаза; глазницу закрывала черная повязка.
– Ах Кассандра, Кассандра, – пропел одноглазый, занюхивая самогонку рукавом. – Кассандра с буквы «К». Ну и сильно ли помогли тебе твои пророчества?
– Я прямо не знаю, – подхватил одноухий, – что за придурь на хозяина нашла. Ну зачем ты ему сдалась? Уродина-уродиной, да еще и дура. Прошмандовочка ты бесполезная.
Одноглазый хмыкнул, весело взмахнув пилой:
– Не, почему же бесполезная? Она ж эта… пророчица. Так, Касси? Ну-ка скажи, какую руку я тебе сейчас пилить буду? – Он игриво занес пилу.
Девушка не издала ни звука.
– Скучно. Совсем с тобой скучно, Кассандра. Ничего ты толком не умеешь. Даже отсосать как следует не можешь, где уж тебе пророчествовать.
– Понимаешь… – вмешался одноухий. Он тоже уже приложился к бутылке, и шрам налился краской пуще прежнего. – Понимаешь, всякое пророчество бесполезно, это доказал еще тот геометр, ну как его… – Он защелкал пальцами.
– Эвклид? – охотно подсказал второй.
– Нет, ну какой Эвклид?.. А, вспомнил! Архимед. Великий был человек. Так вот, Касси, он говорил, да, лично мне говорил при нашей последней беседе в Сиракузах… Ты была в Сиракузах, Касси?
Девушка молчала.
– Ладно, не важно. А говорил он, что всякое пророчество бессмысленно, поскольку либо неверно, либо бесполезно. Поясняю… – Одноухий взял у товарища пилу и приложил лезвие к левому плечу девушки; Кассандра напряглась. – К примеру, ты говоришь, что я отрежу тебе левую руку. А я – бац! – Тут он ловко перекинул пилу к другому плечу. – Бац – и отрежу правую. Это какое пророчество? Это пророчество неверное. А вот если я действительно отрежу левую… – Тут он вернул пилу на прежнее место. – Если левую отрежу, то это пророчество бесполезное – что толку в том, что ты все верно предсказала, если рука все равно тю-тю? – Одноухий тоненько захихикал, и спустя секунду его товарищ присоединился к нему басом.
– Пойдем. – Я дернул Филина за руку. – Пойдем, пока нас не засекли.
Но он и не двинулся.
Я откатился от щели и уставился на Филина. Его лицо, и без того бледное, стало совсем белым, и резко проступила едва пробившаяся на подбородке щетина. Филин был младше меня на два года.
– Я никуда не пойду. Мы должны спасти ее, неужели ты не понимаешь?
Я сделал ему знак говорить тише, и он зашипел:
– Это же Кассандра, та самая Кассандра! Это о ней говорил Гомер. Я всегда мечтал ее встретить, я столько хотел узнать…
Я покрутил у виска пальцем:
– Кассандра умерла пятьдесят лет назад. И она была старше. А это я не знаю кто, но нам до нее нет дела.
Филин замотал головой. Я вздохнул и прошептал как можно более убедительно:
– Надо выбраться отсюда. Даже если это та самая – а я в это не верю, – она уже все напророчила. Она нам больше не нужна, понимаешь?
Филин явно не понимал. Я начал злиться:
– Ты что, совсем спятил? Мы приплыли в Колхиду не для того, чтобы спасать прекрасных дам. И Царь нас не для того на себе тащил. Мы пришли за руном…
– Ну и иди, – зашипел Филин, – иди за своим драгоценным руном, проваливай. А я остаюсь.
Я треснул кулаком по холодному полу и закричал шепотом:
– Ты обещал! Помнишь, ты обещал, что не бросишь меня?! Где твое слово?!
Филин неожиданно улыбнулся. Спокойно так, как будто мы в нашей нычке под верандой распивали стыренное из дедушкиного буфета эфесское.
– А я тебя и не бросаю. Это ты бросаешь меня. И ее.
Я аж плюнул с досады.
Плана у нас никакого не было. Конечно, Филину лишь бы проявить благородство – а разбираться с подонками он предоставил мне. Мы долго блуждали в поисках хода вниз, Филин трясся и проедал мне плешь:
– А что, если ей уже отрезали руку? Если она умрет?
– Да не ссы, – убеждал я как можно уверенней, – они тут все ждут этого Тали-амаса. Без него они и не пукнут.
Сам я в этом сильно сомневался, но Филин немного успокоился. Наконец мы спустились по узким железным скобам и пошли обратно. Филин снова впал в панику – ему казалось, что мы потеряемся в одинаковых узких, тускло освещенных коридорах и не найдем квадратной комнаты. Но у меня с чувством направления было все в порядке, и вскоре мы услышали голоса. Среди них был и высокий девичий. Судя по тому, что девушка не визжала и не стонала, ей пока ничего не отрезали. Я прислушался. Сейчас говорил одноглазый:
– Нет, ну это невыносимо. Предреки хоть что-нибудь. Ну например: когда я умру?
– Очень скоро, – спокойно ответила девушка, – смерть уже приблизилась и дышит тебе в затылок.
Я не сумел сдержать ухмылку. Может, и вправду стоило спросить ее про руно?
Мы подкрались к двери в комнату. Она была приоткрыта. Я сделал Филину знак держаться позади и заглянул внутрь. Двое стояли вплотную к столу, что было плохо. Но их автоматы – «Узи» и укороченный М-16 – лежали в противоположном углу, и это было хорошо.
Одноглазый, разозленный предсказанием Кассандры, как раз заносил руку для удара, когда я толкнул дверь и вальяжно ступил в комнату.
– Где здесь общественный туалет?
Одноглазый так и замер с поднятой рукой. Одноухий, стоявший ближе к двери, моргнул и уставился на меня.
– У меня заело ширинку, – я принялся теребить молнию на брюках, – не поможете расстегнуть?
Одноухий инстинктивно опустил глаза. Этой заминки мне хватило, чтобы пересечь разделявшее нас расстояние и хорошенько врезать ему под дых. Одноухий согнулся и обмяк. Второй рванулся было к оружию, но я крикнул:
– Лови! – и швырнул в одноглазого его товарища.
Одноглазый рухнул на пол, грязно ругаясь. Я перепрыгнул через стол, подхватил М-16 и врезал прикладом по высунувшейся из-под тела одноухого голове. Еще и еще раз, пока эта дергающаяся голова не затихла. Единственный глаз экзекутора залила кровь. Я не стал проверять, оправдалось ли предсказание Кассандры, и, перешагнув через безжизненные тела, устремился к столу. Однако там уже стоял Филин. Стоял, неумело возился с веревками и завороженно пялился на девицу. Она ему улыбалась.

* * *

Кассандра не ошиблась. Одноглазый был мертв. Его приятеля мы связали и запихнули ему в рот кляп. Я было собирался и его прикончить, но Кассандра не дала. Закатила глаза и похоронным голосом изрекла:
– Его срок еще не истек.
У нее за спиной я поцокал языком и постучал по лбу пальцем. Филин показал мне кулак.
Мы прихватили автоматы, а Кассандре достались «беретта» и морпеховский нож. На нож я косился с вожделением и думал, что все равно отберу его у девчонки. На всякий случай я содрал с одноухого форму и переоделся. Хотел было и Филина принарядить, но костюмчик одноглазого был уж больно окровавлен.
Мы поднялись по лестнице и выбрались на задний двор через окно школьного туалета. Пока Филин протискивался через узкий проем, я изучал сортирные граффити.

«Шмулик пиздоёб и козел».
«Атсаси, пидар!»
«Цой рулит!»
«Адка из 5-го Б – подстилка!»
«Но я разбил свою любоффь о волосатые коленки».
«Я ВЕРНУСЬ, МАМА!»

– Вот именно что, – пробормотал я и полез в окно. Унитаз под моим ботинком жалобно хрустнул.
Мы спрятались на мусорке. Часовые не проявляли интереса к четырем вонючим контейнерам и обходили их стороной, делая здоровенный крюк. Из баков несло мертвечиной. Мне показалось, что из-под крышки высовывается маленькая рука, но я не стал проверять.
Кассандра и Филин устроились за большим баком, а я сидел на стреме и наблюдал за воротами. План был глупый и рискованный, но другого у нас не было. Мы ждали, когда приедет Тали-амас. Тогда, по замыслу, ворота должны были открыться, в суматохе мы просто пошли бы к ним, не привлекая внимания, и постарались ускользнуть.
Вечерело. Никаких признаков скорого приезда командира я не заметил. Мне надоело пялиться на запертые ворота, и я прислушался к тому, что происходило сзади…
– Так ты та самая…
– Ш-ш-ш…
– А меня зовут Ишмаэль. Это значит…
– Я знаю, что это значит.
Последовал долгий звук, какой издает забитый слив в момент прочистки. Я страдальчески возвел глаза к небу. Нашли время для нежностей.
– А ты знала… в смысле, ты предчувствовала, что мы встретимся? Я столько тебя искал. Я так хотел…
Снова чмоканье и урчание слива. Касси, похоже, была не из разговорчивых.
– А ты знаешь, что будет дальше? Что с нами будет?
– Ш-ш-ш.
Впору было пожалеть, что одноглазый с одноухим не преуспели в своей работе. Интересно, а что Тали-амасу надо было от нашей пророчицы? И вправду ли она та Кассандра, что предсказала про руно? Ох, не верится… Я совсем уж было собрался прервать воркование моих голубков, когда часовые у ворот вытянулись, снаружи кто-то гаркнул повелительным голосом и створки начали разъезжаться. Показался еще один броневик. На броне сидели человек шесть солдат. За бэтээром во двор мягко вкатился огромный черный джип, посверкивающий пуленепробиваемыми стеклами. В нем, вероятно, и ехал Тали-амас.
Из-за школы высыпало с дюжину боевиков, один из них – тот самый бородатый верзила – подбежал к джипу. Из джипа кто-то вышел, но я не увидел его за пятнистыми спинами. Вся компания направилась к дому. Ворота пока оставались открытыми. Самое время действовать. Я свистнул. Ноль внимания. Обернувшись, я увидел, что парочка страстно целуется, забившись в щель между баками. На Касси уже не было майки.
– Вы что, спятили?! – простонал я. – Идти надо!
– А? – рассеянно сказал Филин, выныривая из-за довольно крупного девичьего бюста.
Касси сориентировалась быстрее. Отпихнув все еще ошалело моргающего Филина, она деловито оправила майку и засунула «беретту» за пояс. Я кинул быстрый взгляд во двор и, убедившись, что никто в нашу сторону не смотрит, встал. За мной поднялись Касси и Филин. Легкой прогулочной походкой я зашагал к воротам. Часовых не было. Я спиной чувствовал, как следуют за мной друзья, как вышедшие из джипа приближаются к крыльцу. Чувствовал, как горяч асфальт под ногами, как нагрелся от моих ладоней ствол «Узи», как струйки пота катятся у меня по затылку и как намокла майка под мышками.
Мы были шагах в тридцати от ворот, когда сзади окликнули:
– Эй!
– Не останавливайтесь, – приказал я сквозь зубы.
– Хей!
Кричали уже в три голоса. Только сейчас я заметил пристроившуюся в тени кустов, разросшихся у забора, будку. В будке кто-то возился.
Осталось двадцать шагов.
– Может, остановиться? – пробормотал сзади Филин. – Касси? Мак?
Кассандра сказала что-то, чего я не разобрал.
Я замедлил шаг и поравнялся с парочкой.
– Идите вперед.
– Что? – Филин болезненно сморщился, как будто глотнул касторки.
– Бегите, я вас прикрою.
Сзади вопили на разные голоса.
Филин нерешительно оглянулся, но Кассандра дернула его за руку, потянула – и они побежали. Я развернулся к будке и нажал на спусковой крючок. Очередь достала высунувшегося из дверей лохматого мужика, перечеркнув его и откинув к стене.
Касси и Филин бежали. Я начал оборачиваться к группе у крыльца.
– Стойте! Стойте, не бегите!
Голос кричавшего был мне смутно знаком. Слова были греческие.
– Стойте!
Я упал на раскаленный асфальт и надавил на спуск. «Узи» затарахтел. Люди у крыльца рассыпались, пули защелкали рядом со мной, сзади послышались крики – но мне было уже все равно, потому что в меня попали. Болью рвануло висок, в глазах полыхнуло красным – и мир потух.

* * *

– Голова сильно болит?
При свете масляной коптилки я долго вглядывался в нависшее надо мной озабоченное бородатое лицо. Потом пошевелил губами и, обнаружив, что могу говорить, сказал:
– Тали-амас. Ну конечно, я мог бы догадаться.
В этом тревожном, выступающем из мрака лице смешались черты моего деда – вора, воина и мореплавателя, и моей суровой красавицы-бабки, так и не простившей мужу отступничества. А еще он был очень похож на меня. Если бы не морщины на лбу и в углах глаз и не пегая, сединой продернутая борода, можно было бы подумать, что я гляжусь в зеркало.
– Мне жаль, что так получилось.
Голос был хриплый, неуверенный. Кажется, греческие слова давались ему с трудом.
Я подумал немного и спросил:
– Что с Филином и Кассандрой?
Он не ответил, да я мог бы и не спрашивать. Странно, что я остался жив. Я подумал еще немного.
– Как ты узнал меня? – Вопреки всему, мне, дураку, хотелось верить, что отец меня все же узнал.
Бородач вздохнул и почесал переносицу:
– Мне рассказала Афина. Она же и прикрыла тебя. Ей здорово досталось. Пять пуль в грудь. Хорошо, что она бессмертна.
– Хорошо.
На меня накатило равнодушие. Я не знал, что я должен был чувствовать. Радость, оттого что нашел его наконец? Ненависть из-за убитых друзей? Отчаяние? Я не знал. Поэтому спросил первое, что пришло в голову:
– Паллада. Она и с тобой спит?
Отец не ответил. Покачивалось во мраке будто вырезанное из мореного дерева лицо – то наплывая, то вновь скрываясь в тени.
– Зачем ты пытал Кассандру? – Я не ожидал ответа и в этот раз, но губы бородача дрогнули.
– Мне надо было узнать кое-что о грядущем бое. Тебя это не касается.
Я нахмурился, и голову пронзило болью.
Он заметил, привстал:
– Сейчас принесу воды. Тебе надо выпить лекарство.
– Не надо. – Я улыбнулся, хотя это мне дорого стоило. – Я ведь тоже не хухры-мухры, а потомок Зевеса-тучегонителя. Как там – пра-пра-пра-правнук? Ничего, выкарабкаюсь.
Я потрогал повязку. Она была чуть влажной. На пальцах остался темный след.
Отец снова присел рядом, придвинул светильник ближе. Я огляделся.
Я лежал на походной койке, застеленной тощим одеялом. За разбитыми окнами была ночь. Коптилка освещала ободранные стены, доску, перевернутые парты. Мы всё еще были в школе.
Рядом с койкой стояли пластиковая бутылка и чистый граненый стакан. Я взял стакан, понюхал, отпил. Выдохшаяся теплая минералка. Я снова провел рукой по лбу и вспомнил:
– Вот еще что. Мать просила передать тебе, что ты можешь не возвращаться.
Мужчина рядом со мной вздрогнул. Спросил негромко:
– Как она?
– Нормально.
– А отец? Он еще жив?
Я с секунду соображал, прежде чем понял, что он говорит о дедушке.
– Еще как. Живее всех живых. Завел кресло, катается теперь по двору. Кур гоняет. Одну даже переехал.
Бородач наклонился ко мне, снова тревожно вперился светлыми – совсем как у меня – глазами:
– Ты злишься?
Я? Злюсь? Хотел бы я злиться.
– Сколько тебе лет сейчас? Восемнадцать? Девятнадцать? Мне было не намного больше, когда я попал сюда.
Меньше всего мне хотелось выслушивать его объяснения – поэтому я снова опустился на подушку и прикрыл глаза.
– Хочешь отдохнуть? Я выйду.
Да, выходи. Лучше бы ты где-нибудь по пути подорвался на мине. Я был бы не прочь взглянуть на твои кишки, весело болтающиеся на крыше соседнего дома. Так я подумал, а вслух спросил:
– Ты нашел руно?
Он помедлил, прежде чем ответить. Я уже проваливался в теплый сумрак, когда снова услышал его голос:
– Нашел. Только я не знал, что с ним делать. Тогда я принес его в дом и зачал на нем твоего брата.
Я сел в кровати торчком. Голова немедленно отозвалась колокольным гулом, но я уже почти привык. Прищурившись, я всмотрелся в бородатое лицо. Отец неожиданно улыбнулся и кивнул в угол. Я обернулся.
Там на детском стульчике сидела женщина. Света коптилки едва хватало, чтобы различить черные глаза, блестящие в прорези паранджи. Но даже просторные темные одежды не могли скрыть ее округлившегося живота, на котором она скрестила маленькие белые руки.
Отец положил руку мне на плечо и добавил:
– Мою жену зовут София. Она промыла твою рану и сделала перевязку. Не обижай ее, Телемак.

* * *

Следующие дни я плохо запомнил. Может, из-за постоянной боли в голове; может, еще почему.
Смутно помню наступившее утро, ясное, теплое. Отец предложил мне поехать в джипе, но я отказался, и тогда хохочущие черноглазые парни помогли мне вскарабкаться на броню. Некоторым из них было лишь чуть больше лет, чем мне. А некоторым и меньше. Трясясь и дребезжа, мы выехали со школьного двора. За нами катился джип. Прощально скрипнули ворота, и мы погремели вверх по улице. Прощай, Филин.
Покинув город, колонна скоро съехала на грунтовку. Пересекла мост через неширокую горную речку. На дне потока поблескивали белые камни. Одна из опор моста была выщерблена снарядом, а на том берегу задрал кверху хобот огромный обгоревший танк.
Мы двигались в горы. Из разговоров отца и его соратников я понимал мало, но все же догадался, что боевики собираются взорвать какую-то станцию. Что за станция и зачем ее надо взрывать – мне было безразлично. Я молча трясся на броне. Повязка покрывалась пылью, и на недолгих привалах к окровавленным бинтам липли кусачие мухи. Наверное, я выглядел совсем безумным, потому что даже всё повидавшие отцовские товарищи меня сторонились. Видно, Тали-амас заметил недоброе, потому что однажды на привале он подошел ко мне. София как раз промыла рану и наложила свежую повязку. Она отправилась к костру, чтобы принести нам с отцом чаю.
– Грустишь?
Я пожал плечами. А с чего бы мне веселиться?
– Посмотри, какая кругом красота.
Я вяло поднял глаза. Горы купались в розовом свете заката. На самых дальних вершинах, треугольных и острых, уже лежала вечерняя тень. Ветер посвистывал в траве и в сухом кустарнике, щебетала какая-то птица, солдаты негромко переговаривались и позвякивали ложками о жестянки с консервами. На бегущей внизу дороге медленно оседала пыль, поднятая колесами бэтээров. Я равнодушно кивнул:
– Да, красиво.
– Вот. – Отец достал из планшетки на поясе какую-то книжку и протянул мне. – Я берег ее для тебя.
Я повертел книжку в руках. На титульном листе расплывалась старая чернильная печать. Я прищурился и прочел: «Из личной библиотеки господина Спиридона Марии Попандопулоса». Книжка называлась «Илиада». Я спросил:
– Кто такой этот Спиридон Мария?
Отец прищурился, улыбаясь давнему.
– Спиро… Славный парень и настоящий патриот. Мы дрались тогда с турками. У него был небольшой магазинчик рядом с Пиреем, и он никогда не отказывал нам в убежище. Он подарил мне эту книгу за три дня до того, как его повесили. А магазин сгорел…
Я мало что понял, но мне стало почему-то жаль настоящего патриота и славного парня Спиро. Гадес его дернул связаться с отцом и с остальными молодчиками.
– Это на новогреческом, – добавил отец, – немного трудно поначалу, но думаю, ты разберешься.
Я вежливо поблагодарил его и принял из рук Софии горячую кружку. Отец погладил женщину по голове и отошел к своим.
Где-то через неделю начались дожди. Тогда же – или чуть позже – объявился и противник. Не знаю, кто были эти люди, засыпавшие нас минами и снарядами. Отец и остальные дрались с ними, а мы с Софией отсиживались в блиндажах, в укрепленных подвалах, в залитых грязью окопах, в пещерах. Когда выдавалась свободная минутка и можно было спрятаться от дождя, я читал. Поначалу действительно было трудно и немного скучно, но потом я привык. Вот уж не думал, что слова слепого можно записать таким неудобоваримым языком.

Сын благородный Лаэрта, герой, Одиссей многоумный!
Как? Со срамом обратно, в любезную землю отчизны,
Вы ли отсель побежите, в суда многоместные реясь?

Я читал при свете мигающих лампочек, ручных фонариков и свечных огарков, и в голове моей почему-то всплывали совсем другие строки, непонятно где увиденные или подслушанные:

Бессонница. Гомер. Тугие паруса.
Я список кораблей прочел до середины…

Тихо хлопотала в углу София, готовя отцу ужин. Со мной она была неизменно приветлива и добра.
Звуки разрывов становились то дальше, то ближе, собачья перекличка очередей мешала мне сосредоточиться. С потолка сыпалась труха, лампочка мигала и гасла, и вновь приходилось жечь свечу.

Царь Илиона, Приам престарелый, на башне священной
Стоя, узрел Ахиллеса ужасного: все пред героем
Трои сыны, убегая, толпилися; противоборства
Более не было…

Я грел руки собственным дыханием и воображал, что сейчас лето, что мы с Царем сбега´ем с уроков и идем на берег охотиться на крабов. Иногда мне казалось, что острова моего детства нет и никогда не было, а есть лишь сырой подвал, книга, свеча, плеск дождя и грохот далекой канонады.
Противник отступал, и мы поднимались все выше в горы, к вожделенной станции. Броня стала мокрой, и на ней трудно было удерживаться на поворотах. Меня поддерживали солдаты. От них пахло по´том и пороховой гарью, и некоторые из них исчезали – но их места всегда заполнялись другими.
…Как я уже говорил, я плохо все это помню. Зато не забыл последний разговор с отцом. Мы опять сидели в подвале, но этот был сух и прочен. Узкие щели под потолком были заложены мешками с песком, и все же на пол под ними натекло. София собирала воду тряпкой и отжимала тряпку в ведро. Посреди подвала стоял стол, большой, деревянный, основательный. Над столом к стене пришпилена была карта, расчерченная зеленым и красным.
Отец сидел за столом, а я валялся с книжкой на раскладушке. Когда на страницу упала тень, я досадливо поморщился и загнул угол листа, чтобы потом не искать долго, где остановился.
– Послушай, – сказал отец.
Он присел рядом со мной, как тогда, в первый день. Раскладушка натужно крякнула.
– Завтра мы идем в бой, из которого не вернемся. Не перебивай! – Он поднял руку, сведя к переносице густые – как у меня – брови. – Тот мир, в котором мы живем, мертв. Многие еще не осознаю´т этого до конца, но все видят признаки распада. Однако жадно, до исступления, цепляются за старое. Они не понимают, что, пока ушедший мир не исчезнет, новый не сможет родиться. Ведь любая жизнь подобна бабочке – гусеница должна умереть, чтобы на свет появилось новое существо, прекрасное и крылатое.
Я снова попытался вмешаться, но он оборвал меня:
– Подожди, я хочу договорить. Я дрался всю жизнь. Я сражался с римлянами и с турками, с англичанами, с халдеями, с атлантами и с собакоголовыми гипербореями. Я девятнадцать раз был ранен легко, пять раз тяжело и три раза смертельно. Я боролся за свободу и за справедливость, за святой крест и за хартию вольностей, но каждый раз видел – мои усилия пропадают втуне.
Он замолчал на минуту, а потом продолжил:
– Тогда я понял, что беда во мне самом. В этом новом мире, в мире, которому я пытаюсь пробить дорогу, – в нем для меня нет места. Ни для меня, ни для кого из них. – Отец указал на дверь, за которой отдыхали солдаты. – Не знаю, есть ли в нем место для тебя, но для твоего брата, – он кивнул на притихшую Софию и на ее огромный живот, – для него есть наверняка. И я хочу, чтобы он уцелел. Поэтому ты уведешь ее отсюда. Уведешь в горы. Вы уйдете прямо сейчас, так что к моменту взрыва – если нам все удастся – вы будете уже далеко.
Он крепко сжал мое плечо и закончил, глядя мне в глаза:
– София знает дорогу. Она отведет тебя в наш дом. Это высоко в горах. Там сейчас никого нет, и вы сможете переждать несколько дней, пока все не кончится. Она умная девочка и знает, что делать. Тебя я прошу об одном – позаботься о своем брате. Ты обещаешь?
Я кивнул.
– Хорошо. Вам пора собираться. – Он встал, высокий, сутулый, и я впервые заметил, что он уже почти старик. – Ты отличный парень, Мак. – Отец улыбнулся и потрепал меня по плечу. – Жаль только, что мы так и не успели как следует познакомиться.
Он уже отворачивался, но неожиданно снова оглянулся на меня:
– Да, кстати. Там где-то до сих пор валяется золотое руно. Может, ты найдешь ему лучшее применение, чем я в свое время.

* * *

Шел дождь, и тропа была скользкой. Я пытался поддерживать Софию, хотя она двигалась намного ловчее меня. Даже необъятный живот не мешал ей взбираться по мокрым камням.
Внизу тонула в дождевой пелене долина. Занимался рассвет, занимался, все никак не мог заняться и наконец сгинул в тучах. Ливень пошел сильнее, первые раскаты грома совпали со звуками начинающейся канонады. Я ускорил шаг, но тут же поскользнулся и съехал по грязи на несколько метров вниз. София терпеливо помогла мне подняться, и мы стали карабкаться дальше.
К полудню я собрался сделать передышку, но София упрямо тянула меня вверх. Мы ушли все еще недостаточно высоко. Внизу вовсю стреляло и рвалось, по склону гуляло приглушенное дождем эхо. Когда я оглянулся через плечо на долину, мне показалось, что я вижу вспышки разрывов – однако, возможно, это просто в глазах у меня от усталости плясали искры. Мы шли, карабкались, тропинка вилась меж высоких камней и зарослей кустарника, дыхание мое срывалось на хрип, и мы снова шли. А потом внизу замолчало. Поначалу за плеском воды я не обратил внимания, как там стало тихо. Мы с Софией остановились и начали прислушиваться, но слышали лишь шум бегущих с горы ручьев и грохот маленьких камнепадов. Я вопросительно взглянул на свою спутницу. Та приложила палец к губам, наклонила голову. Ткань на ее лице намокла и съехала в сторону, и я впервые заметил, как она молода. Наверное, младше меня.
Мы стояли под дождем в сгустившемся сумраке, когда по земле прокатился гул. Он зародился глубоко внизу, как будто в самом центре планеты, в ее кипящем ядре, – и, разрастаясь, заполнил все вокруг. Мы развернулись и побежали, держась за руки, а потом за спиной вспыхнуло, и я повалился на Софию. Даже сквозь закрытые веки вспышка показалась очень яркой. Когда ослепленные глаза вновь стали видеть, я осторожно оглянулся. Это не был ядерный гриб: ослепительно-белое свечение расплескалось от земли до неба. Свет напоминал полярное сияние, только в тысячу раз ярче и красивее. Я все еще завороженно любовался, когда у моего плеча тихонько заплакала София.

* * *

Дом совсем развалился. Дырявая крыша не спасала от дождя. Задняя стена обрушилась. Перегородки между комнатами потрескались, хотя кое-где еще проглядывала штукатурка. Сквозь пол проросла трава, и даже небольшое кизиловое деревце тянулось ветками к пролому в крыше.
Я остался снаружи. Надо было подумать об убежище на ночь. Выше по склону виднелся каменный сарай. Когда-то, возможно, в нем жили пастухи. А теперь он и нам пригодится.
София ушла в дом за руном. Я присел на мокрый обломок стены, стряхнул со лба капли. Странно, но голова почти не болела. Вообще все тело было легким, звонким, как после тяжелой болезни. София что-то долго не показывалась, и я уже начал беспокоиться, когда она появилась на пороге со свертком в руках.
Я прошлепал по луже к ней. Женщина бережно держала старую, истершуюся кошму. Если когда-то на ней и была шерсть, то она давным-давно сгнила, оставив лишь сероватую кожу с редкими белесыми клоками.
Я расхохотался. Я свалился в грязь, я хлопал себя по ляжкам, я катался в дождевой воде и хохотал, хохотал.
Ради этой поганой старой овцы пожертвовал жизнью Филин. Ради нее сгинул Рыбий Царь. Мой отец покинул дом и Аид знает сколько лет скитался по свету ради нее.
Когда уже не мог смеяться, я начал плакать – и поэтому, наверное, не расслышал первого вскрика Софии. Только когда она рухнула на колени рядом со мной и застонала, обняв живот, я понял, что началось.
Я оглянулся на сарай. До него было чуть меньше километра по скользкому, крутому склону. Я донес бы ее на руках, но меня покачивало от голода, усталости и толком не зажившей раны. Я боялся уронить роженицу. Выругавшись, я затащил ее под защиту уцелевшей стены и, расстелив на относительно сухом пятачке кошму, опустил на нее Софию.
Казалось, прошли часы. Потоки воды низвергались с неба, ветхий наш приют сотрясался под ударами ветра. Кошма промокла насквозь, напиталась дождевой водой и кровью.
– Тужься, дура, тужься!
София кричала, выла, царапала живот. Несколько раз, в минуты просветления, она выкрикнула имя моего отца – и я взмолился: «Если ты сейчас в царстве Аида и слышишь ее, забери ее с собой! Дай ей умереть!» Но отец не отзывался, у женщины вновь начинались схватки – и минутная слабость уходила. Гремела вода. Глаза мне слепил пот – или это небо истекало солью? Дождь заливал долину. Кажется, даже верхушки невысоких гор уже скрылись под водой, но у меня не было времени посмотреть. Я отбрасывал с лица прилипшие волосы, вздергивал женщину под мышки, давил ей на живот, стучал кулаком по мокрой, набухшей кошме. В глаза мне летели брызги.
– ТУЖЬСЯ!
Я держал на руках жену моего отца, рожающую моего единокровного брата, и ругался, и плакал, и бормотал:
– Только бы все обошлось! Только бы не кончилось все здесь и сейчас. Только бы…
А над головой у меня поквакивал неожиданно вернувшийся голубь Кролик.

Голубок

Грибша-а-а!!!!!!
Парфемон глядел в осеннее, прочерченное утиными стаями небо. Там, в небе, вслед за последней стаей летел Грибша. Отсюда, с кочковатой, пнистой земли, было плохо видно, только солнце поблескивало слюдой на крыльях. Казалось даже, что, подобно уткам, гусям и лебедям-трубачам, Грибша кричит, кричит свободно и вольно. Парфемон приложил руку козырьком к глазам, прищурился. За дальним лесом – ах, не видел этого Парфемоша, но душой чуял, чуял нутром отбитым – там уже поднимались гаубицы яблокоголовых, зенитки их, красиво расцвеченные всеми цветами радуги. Миг – и прервется полет, ударят в Грибшину грудь и третий, и четвертый законы всемирного тяготения, десятое правило аэродинамики, бог знает что еще, но пока Грибша летел, а Парфемон смотрел, и глаза его слезились от солнца.

На ужин была картошка. Лениво зачерпывали ложками из мисок раскисшую бурду, сладковатую, гнилую, мороженую. Парфемон устроился на лавке рядом с Иваном Денисычем, интеллигентом в третьем поколении, по профессии – столяром. Иван Денисыч все знал, а потому ничего не хотел и не мог. Начальство использовало его в основном для мойки лагерных сортиров. Слева притулился Сырник, известный наушник и соглядатай. За свойство это Сырника днем любили и делились пайками, а ночью, напротив, не любили и устраивали ему темную. Так он и жил, между пайками и темной, и неплохо ведь жил – харя вон промеж плеч не влазит.
Парфемон зачерпнул хлебной корочкой баланды, причмокнул и со вкусом запил жидким чайком. Поскреб еще миску ложкой для порядка, вдруг чего ко дну присохло. Не присохло. Тогда Парфемон отложил ложку и прислушался к разговору.
За столом говорили обычно об умном. О морозостойких сортах картофеля. О жуке, по прозвищу колорадский, который – беда и огорчение – был гораздо более морозостоек, чем питательный овощ. Еще о норме дневной выработки (ее постоянно обещали снизить, но на Парфемоновой памяти только повышали раза два или три) или о нравоучительном спектакле «Новая жизнь». О Грибше и прочих беглых молчали. Таков был здешний порядок. Да и что о них говорить? Грибша еще легко отделался. Вон недавно молодой пытался сбежать, Клод. Его всего недели две назад как привели, и очень ему здесь не нравилось. Оно и понятно – пацан совсем, терпения ни на грош нет. Ну так он в птицу решил перекинуться. Над проволокой только пролетел, а по нему как шарахнут – сначала законом сохранения энергии, а уж потом всякими генетическими, по мелочам. Вот его корежило! Помучился человек, что ни говори. А Грибша что – шмякнулся себе за сопками, да и в лепешку. Делов! Совсем, считай, легкая смерть, не смерть, а веселушки.
Парфемон шмыгнул носом – нос у него постоянно мерз, и текло из него изрядно – и обернулся к ВанДенисычу. Тот как раз вещал:
– Нет, не думаю, чтобы яблокоголовые прилетели к нам с другой планеты. Сами вырастили. Внутри всякого общества зарождаются подгруппы, мы не замечаем этого, но постепенно адептов новой веры становится все больше и больше…
Сырник слева навострил уши, но пока ничего нового и интересного для начальства ВанДенисыч не сказал. О том, откуда взялись умники, судачили здесь постоянно, чаще даже, чем о колорадском вредителе. Только к окончательным выводам пока не пришли.
– О-хо-хо… – Старожил зоны Пантелей пошамкал губами, страдальчески покачал головой. – И не с неба, и не от нас. За грехи тяжкие нам посланы…
– Ну-ну, – интеллигентный ВанДенисыч поморщился, – откуда такой детерминизм? Все меняется, но почему обязательно к худшему? Может, это провозвестники…
Сырник скучал. Беседа была слишком пресной, и он решил подбавить перцу:
– А что насчет яблока? Говорят, съели запретное яблоко, которое яблоководы в солнечном Джиннистане вырастили. И было то яблоко для наибольшего ихнего джина, а сожрали какие-то гопники…
Парфемон напрягся. Вот ведь гаденыш Сырник, ВанДенисыча погубить хочет! Опытный ВанДенисыч, однако, на такой простой трюк не повелся.
– Ах, Василий, – говорит, – оставьте эти глупости. Если их называют яблокоголовыми, это еще ни о чем не говорит. Нет, я думаю, есть в этом явлении и позитивная сторона…
Сырник отвернулся и зевнул. Парфемон подумал, что надо шепнуть завтра Сапогу – пусть опять устроят доносчику темную.
До света заревела сирена. Кряхтя, перхая, задыхаясь поползли с нар. Чесали пожранные клопами бока, тихонько матюгались, отплевывали сонную мокроту, поддергивали сырые портки. Натягивали телогрейки. Потом с грехом пополам выстроились цепочкой и потопали к хозскладу за лопатами. Сегодня работали в первую смену.
Выбрели на поле и – по морозцу, по морозцу! – направились к ямам. Под ногами похрустывала прохваченная ледком трава.
Вчерашняя смена постаралась изрядно. Накопали два десятка ям, и глубоких. Не лень им! Летом хорошо, земля оттаивает, копай не хочу. А к зиме промерзает насквозь. Да и летом-то на полметра вглубь копни – и будет тебе вечная мерзлота. Приходится ломом долбить. Новички долбят матерясь, до кровавых мозолей, после смены падают – себя хотят за работой забыть. А следующая смена приходит и зарывает, и утрамбовывает. Так до бесконечности. Парфемон спросил как-то, в самом начале, у ВанДенисыча: а на хрен вообще такой труд? Какой в нем смысл? ВанДенисыч хмыкнул, похлопал Парфемона по плечу, укрытому ватником: «А никакого, молодой человек. Ровно никакого. Этим-то он и убивает. Бессмысленностью. Когда видишь результат труда, остается хоть какая-то надежда. А тут…» ВанДенисыч развел руками и вздохнул. Парфемон тогда ничего не понял, а сейчас, кажется, начал понимать.
От лопаты на ладонях были две полоски мозолей, как два насыпных вала над дорогой. Парфемон приловчился, ухнул и загреб лопатой мерзлые комья. Рядом, через две ямы, трудился ВанДенисыч, а дальше покрикивал Сапог. Ему, Сапогу, вкалывать не надо. И за него поработают.
Когда плечи стали привычно саднить, а яма заполнилась землей наполовину, объявили перекур. Солнце медленно выползло из-за леса. Воздух будто бы потеплел, хотя пар так и валил изо рта. Парфемон уселся на заметно уменьшившуюся кучу земли, вытащил из кармана кусок газеты и табачок. Наладился скручивать самокрутку. Скрутил, затянулся, откинулся назад. Сквозь тощие портки тянуло холодом, но вообще хорошо было.
Сзади послышались шаги, пара комков земли скатилась в яму. Парфемон обернулся. Не хватало еще, чтобы это Сырник подкатился, потребовал табачку. Забыл, забыл вчера сказать Сапогу про темную, а зря.
Но это был не Сырник. ВанДенисыч, тощий, похожий на старого сыча, подошел и присел рядом. Ему и табачку не жалко было предложить, да старик не курил. Берег здоровье, видать.
– Что, ВанДенисыч, устали? Скоро завтракать поведут.
– Да нет, Парфеша, не устал. Привык. Насобачился, как здесь говорят. Давно у вас спросить хотел – вы там  чем занимались?
Парфемон вздохнул. Там он много чем занимался – змеев мастерил, на гуслях-самогудах играл, с девками танцевал на Купалу, плоты вверх по реке гонял. Назвал последнее, что делал на воле:
– Снег разгонял.
– Да, – ВанДенисыч кивнул, – хорошая работа.
– Неплохая. Тысячи две в месяц, плюс премиальные, плюс квартирные. Иногда, конечно, если навалит по самое ё-моё, и попыхтеть приходится, но вообще хорошо.
– Я не о том. Я о том, что до недавнего времени это в списках не числилось. Сейчас, конечно, когда появились снегоочистители…
Да. Парфемон помнил то снежное утро – и ясное, и солнечное, душа от одного света плясать хочет, – когда по белой улице черным горбом пополз первый снегоочиститель. Нет, он не сразу сдался. Поехал в райцентр, там и дворником пробовал, и машинистом, и сварщиком хотел – а никак. Не работало ничего у него в руках, а душа-то все еще плясала, душа просила – сделай! Он и делал. Раз и два – сошло с рук, а на третий попался, прям как по пословице.
– Как думаете, скоро они нас совсем запретят?
ВанДенисыч пожал плечами:
– Когда все заменят техникой… Ну, вы понимаете. Дирижабли у них еще плохо летают, с навигацией не разобрались, поезда постоянно вон с рельсов сходят, даже в подземке. Но это явления временные. Лет через сто нас полностью вытеснят. Вырастут поколения, не знающие, что колеса может двигать не только пар или элекричество. Вырастут те, кто ни разу не видел летящего человека. Все забывается, Парфемоша, забудемся и мы. Отомрем за ненадобностью.
Вот этого Парфемон не понимал. Зачем двигатель на пару´, если когда захочешь – оно и едет? Или летит? А раз уж яблокоголовые придумали, что все это есть магия, природным законам противуречащая, так пусть бы сами и катались на природных своих законах. Нет, им же надо, чтобы и другие обескрылели!
– Подумайте, Парфемоша, – ВанДенисыч, похоже, размышлял о том же, – вот вы не знаете закона тяготения. Следовательно, вам ничего не стоит хоть сейчас вознестись и улететь отсюда…
– Как же, – Парфемон ухмыльнулся недоверчиво, – я полечу, а они этим законом по мне из зенитки как шарахнут!
– В том-то все и дело. Я полагаю, началось все с каких-нибудь невинных открытий. В былые времена… до того как сюда попал, я немного увлекался исследованием истории науки. Вы удивитесь, Парфемоша, но первые ученые, умники, яблокоголовые, как их сейчас называют, – это были светлейшей души люди. Я читал мемуары Ньютона. Он всего-то навсего хотел понять, отчего предмет или человек могут подняться в воздух и висеть там без всякой поддержки. Каково же было его удивление, когда он открыл, что это невозможно! Бедняга уничтожил все рассчеты и принял постриг. Возьмем другой случай, Джордано Бруно. Его интересовали звезды. Двести лет назад, оказывается, под Новый год был такой обычай – сорвать с неба звезду и украсить ею елку. После завершения праздника, понятно, все звезды возвращали на место. Джордано захотелось узнать, чем звезды крепятся к небосводу, почему их так легко оттуда снять. А оказалось, что звезды – огромные огненные шары, и Солнце наше – шар, в сотни раз больше Земли. Мозг Джордано не смог выдержать такого удара. Несчастный выбежал на площадь, обложился рукописями и поджег себя на глазах у горожан.
Парфемон никогда не видел старика таким оживленным. Глаза ВанДенисыча горели, руки порхали, как крылья потревоженного сыча. Парфемон опасливо оглянулся – а не ошивается ли Сырник где-то поблизости. Но тот крутился около Сапога и его компании; наверное, выпрашивал подачку.
– И тогда я спросил себя, – продолжал разливаться ВанДенисыч, – я спросил себя: что же произошло? Почему эти великие люди, почти святые, всем пожертвовавшие для науки, – почему они кончили так печально? И почему их последователи столь ужасны? И я понял…
Завыла сирена. Парфемон вскочил, схватил лопату и ринулся к голове цепочки. Тут ведь как – кто не успел, тот опоздал. Порций в столовой вечно не хватало. ВанДенисыч остался позади, в хвосте колонны. Уже подходя к столовой, Парфемон подумал – вот ведь умный человек ВанДенисыч, а какую бодягу развел. Ясно же – завидно яблокоголовым, завидно. Кому не хочется вольной птицей полетать? А где вы видели летающего яблокоголового? Разве что на дирижабле, да и те падают, не держатся в воздухе. А Парфемон… Ах, если бы не забор, не проволока колючая, не батарея за лесом – как бы он полетел! А Ньютон… Что Ньютон? Яблоком ударенный, вот кто он был. Тем самым яблоком, из Джиннистана…

Вот чего Парфемон не ожидал, так это что когда-нибудь удастся от проклятущих ям избавиться. Думал, так и будет теперь всю жизнь мерзлую землю долбить, пока не сдохнет с лопатой в руках. Да и первым ли сдохнет? ВанДенисыч уже кашляет, мокротой кровавой каждое утро харкает. Жалко человека, но себя еще жальче.
Переменилось всё. Затеяли яблокоголовые дело, стройку великую, да облажались. Не рассчитали в лабораториях своих, не вычислили. Это им, зэкам, уже на месте объяснили, а когда согнали по тревоге да покидали в грузовики, думал – всё, отлетался. Нет, еще побегаем. Парфемон понял это, когда за зарешеченными окнами теплушек замелькали дома, дворы, кирпичные стены фабрик за высокими заборами. Столица! Столица, блин горелый. Вот уж не чаял.
Столица была местом сложным. Начиная хотя бы с названия. Когда-то, еще до того как яблокоголовые в силу вошли, называлась она странно – то ли Морква, то ли Моква. Ну а как умники развернулись, им, понятно, за державу обидно стало: какая-такая Ква? В Ква жить не хотим. Долго решали, как бы получше окрестить – то ли Третьим Римом, то ли Нью-Ырком. Сошлись на Бабилоне. Шутники из лагерных тут же переделали это в Бабье Лоно, а потом уж… ну понятно, короче. И смех, и грех. Однако тут уж не посмеешься.
Сначала Парфемон обрадовался даже. Надоела проклятая лесотундра, вопли сирены, мозоли, хлебалово из гнилой картохи. В Бабьем Лоне оно, понятно, и потеплее, и послаще будет. Ан нет.
Начать с того, что в лагере-то все привычно было. Там вокруг свои, да и охрана-то тоже из своих. Оно понятно. Все леса зенитками не утыкаешь, а как иначе таких вот Парфемошек устережешь? Фьют – и улетят, голубки, червями под проволоку уползут. Опять же уважение было. Порядок. Вот Сапог, например, – на то он и сапог, чтобы в одно место пинать, да и тот уважение знал. Зря не прикапывался. И с начальством на короткой ноге, в случае чего – в лазаретик оформит, пайку дополнительную выбьет. Бушлатик дырявый, да все равно теплей, чем голым задом на ветру посвистывать. Ну, и с Сырником в случае чего поговорит по-доброму, ссору какую, драку – все уладит. Свой же. В Бабьем Лоне были чужие. Яблокоголовые. У каждого на груди – винтарь, а в винтаре том разные патроны, тут тебе и термодинамика, и коллоидная химия, и космография даже. А уж внизу нагнали!
Стройка-то на горе была, над городом. Это уж потом Парфемон узнал, старики здешние рассказали. Затеяли яблокоголовые Университет для своих строить. Да не только для своих. Политику такую новую вывели – чтобы у всех образование, да бесплатное, да по самому высшему разряду. Думать долго не надо, понятно сразу: коли все яблокоголовыми будут, и лагерей не понадобится. Не улетят, по земле ползать станут, да все с папочками под мышкой, а в папочках – законы природные. Задумка хорошая. Но не рассчитали маленько. Хотели главную башню над Университетом возвести, чтобы издалека видно было, чтобы в небо упиралась маковкой – вот, мол, чего мы, яблокоголовые, могём! А не осилили. Техника хваленая подкачала. Снести бы мудреную конструкцию, да и построить заново, но ведь это конфуз какой! Вот и нагнали таких, как он, Парфемошка. Со всей страны широкой, из северных и южных лагерей нагнали. И работа сразу продвинулась. Глыбы тяжеленные, как воздушные шарики, запорхали, сами стали в гордый шпиль складываться. А охраны понаставили изрядно. Наверху с винтовками, а внизу – два полка артиллерии и пехотный полк. Стерегут. Плохо стерегут – то тут, то там человечек ужом перекинется, по камням поползет. Да не доползали. Говорят, свои же и предавали их. Каждый второй на стройке, мол, из продавшихся. Ну, второй не второй, а были. По мелочи еще давали кое-что сделать – ну, горбушку там черствую из воздуха, карт колоду. А больше – ни-ни. Тогда совсем уж отчаявшиеся прыгать начали. Что ни неделя, кто-нибудь да прыгнет. Вот и приходится новых пригонять, стройка-то еще не закончена.
Жили здесь же, наверху. На землю не отпускали. Обедали в высоких недостроенных залах, там же и спали вповалку, а утром совсем как в лагере – сирена, и на работу. Даже картошка была та самая, гнилая, лагерная.
А охранник у них был чистый пес. Евстархий Карпович Безбородов, сержант сверхсрочной. Тощий, маленький, прыщавый, злой, как кобель бешеный. Или как крыс. Чуть что – орет, прикладом ни за что шарахнуть вполне может. И солдатиков себе под стать подобрал, злых и едучих.
Тут-то была и вторая печаль. ВанДенисыч. Его, видать, по ошибке прихватили, недотыкомку бедного. Забыли, что он из политических. Это такие, которые с режимом не согласны, но сделать что-то им слабо. Куда уж ему камни возносить, едва ноги таскает. Помогали, конечно. Парфемон помогал, даже Сапог – и тот нет-нет, да и подкинет камешек. А не успевали. Дневной выработки не давали, и Сырник – тут-то он себя хозяином почувствовал, мигом с Безбородым спелся – все обещал донести. И донес бы, если бы не случай один.
Сидели как-то, кашеварили. Малый костерок прям в воздухе развели, варили супчик из муки да рыбы, Сапог издобыл – у него свои и в городе были. Парфемон следил, чтобы запах до охраны не дошел – собирал его в пригоршню, лепил комок, да и из окна! У костра сидели двое из предыдущей партии, Тымгырчик и Безымянный. Безымянный немой был, а Тымгырчик – молодой совсем парень, чернявый, узкоглазый, будто и впрямь из солнечного Джиннистана. Так он говорил, только мало кто верил. Нету такой страны – Джиннистан.
Тымгырчик помешивал в котелке ложкой и тихонько рассказывал:
– А еще будет так. Родится в семье безвестной мальчик, и назовут его Джихангир, что значит Вождь. И соберет он, когда вырастет, вокруг себя людей, и пойдут они в волшебный сад. А врата сада охраняет стража из джиннов, с гаубицами и духовыми ружьями, но поклонятся те джинны Джихангиру и его присным. Поклонятся, откроют врата, и войдет Джихангир в сад. Там на ветвях всякие яблоки висят, но Джихангир выберет то, что защитит от любого оружия. Съест он яблоко, и друзья его съедят и станут неуязвимы. Соберут они тогда великую армию и пойдут на города яблокоголовых, и начнется священная война – джихад…
Незаметно подкравшийся сзади Сырник захихикал мерзко так, присунул голову к уху Тымгыра и шепчет ему:
– Прям-таки для любого оружия неуязвимы?
Тымгыр закивал серьезно:
– Для любого. Он полетит, чем хочешь в него стреляй – хоть баллистикой, хоть турбулентностью, а он на своем верном коне все равно поведет избранных к победе.
А Сырник уж и так, и этак извивается. Дождался. Парфемон Тымгыра тихонько толкнул, чтобы тот замолчал, и Безымянный Тымгырову руку сжал, но парнишка загорелся. Ноздри раздувает, глазами посверкивает, прям как тот верный Джихангиров конь. Сырник ему:
– Тебе кто эту дурь рассказал?
А тот:
– Не дурь это, а правда! Мать меня в колыбели качала, кобыльим молоком поила и рассказывала, что было, что будет. Отец посадил меня на жеребенка, по степи мы с ним поскакали, и степь мне рассказывала, что истина, что ложь. Это ты лжешь, а я правду говорю!
Сырник аж испугался, попятился – да прямо в костер! Котелок перевернул, варево расплескал. Тут уж и дым, и запах пошел, Парфемон уследить не успел. Охранники с Безбородым прибежали, всех палками посекли, а Сырника в карцер утащили. Только недолго Сырник в карцере томился. Часа через два вышел, довольный такой, будто сметаной его там кормили. А ночью Тымгыр пропал. Безымянный его искал, всюду искал, но что проку – ночью двери замыкают, в коридоре солдат с ружьем сторожит. Ты ему: «Тымгыра видел?» А он тебе: «Пшел, сука!» – и сапогом под зад.
Утром вернулся Тымгыр. Губы разбиты, под глазом синяк. Шел скрючившись, сидеть и вовсе не мог – только на животе лежать. Безымянный к нему кинулся, обнял, по плечу гладить начал. Ну, расплакался парень в конце концов. Руками в Безымянного вцепился, завсхлипывал:
– Они говорили – умный такой, да? Смелый такой? Ну давай, если не хочешь с нами – в окно прыгай. Вдруг полетишь. Как Джихангир твой. А я не решился. У них ружья… Жить хотелось очень. Лучше бы прыгнул!
Уснул потом. Безымянный ничего так, рядом сидел, спокойный вроде. По голове Тымгыра гладил. Сапог виноватый рядом встал, вздохнул:
– Я бы разобрался с падлой, да не та сейчас моя власть.
Ну, постояли еще маленько и разошлись.
Сырника на следующее утро мертвым нашли. Из спины штырь торчал, тонкий, острый. Сержант, как только это увидел, глазом волчьим на зэков уставился, спрашивает:
– Где Тымгыр? Безымянный где?
А тут у него рация – пик-пик. Он к уху подносит, но слышно-то всем! В общем, внизу они были. Оба. Даже и не пробовали взлететь.

Обрыдло это все Парфемону. ВанДенисыч, конечно, умный, но тут вот ошибся. В лагере все просто было. Выкопай яму, зарой яму, а думай о чем хочешь – хоть о девчонках, хоть о змеях летучих, хоть о новогодней елке со звездой. А здесь… Не получалось у Парфемона о приятном думать. Вроде и работа не зряшняя, и продвигается бойко, видно прямо, как башня растет, – их-то переводят для ночевки каждый раз на верхний этаж, все выше и выше. Но нет в душе радости. Веры совсем нет. Хоть возьми и как эти двое из окошка прыгай. Напоследок, глядишь, и пролетишь с полверсты. А не пролетишь, так упадешь, это тоже вроде полета, падать-то с такой верхотуры долгонько.
ВанДенисыч в последнее время совсем сдал. Как приходит со смены, садится в уголок, бормочет сам с собой, схемы какие-то чертит. Как будто тронулся. Парфемон однажды подошел послушать.
– Оружие, – бормотал ВанДенисыч, – оружие. Как знание превратилось в оружие? Того ли мы хотели…
«Старая песня», – подумал Парфемон и совсем уж собрался отойти, но тут ВанДенисыч его заметил. Улыбнулся так, привычно, по-доброму, и подвинулся слегка на своем лежачке.
– Присаживайтесь, Парфемоша. Давно мы с вами не беседовали.
Беседовать не хотелось, но не обижать же старика. Последние дни человек доживает. Парфемон устроился рядом с ВанДенисычем, пригорюнился. А тот, наоборот, повеселел будто:
– Знаете, Парфемоша, о чем я в последнее время размышляю?
Парфемон нехотя спросил:
– О чем?
– О том, что скоро все это кончится.
Парфемон покосился на худющее ВанДенисычево плечо. Кости так и выпирают под тонким свитерком. Точно, скоро. Но надо было что-то сказать, и Парфемон сказал:
– Вы, ВанДенисыч, не отчаивайтесь. Ну приболели, с кем не бывает. Вы жилистый и нестарый еще. Сдюжите. А насчет работы не беспокойтесь – поможем, сейчас без Сырника и вовсе все хорошо пойдет.
ВанДенисыч улыбнулся, покачал седой головой:
– Всегда мы так, Парфемоша, не понимаем друг друга, хотя вроде бы об одном говорим. Я много думал. Этой башней, этой вот самой стройкой наши мучители роют себе могилу. И вы знаете почему?
Парфемон пожал плечами. По всему выходило, что могилу роют не яблокоголовым, а как раз ВанДенисычу и Парфемону.
– Потому, – улыбка старика стала лукавой, будто он припас с обеда сладкое и собирался Парфемона угостить, но прежде хочет, чтобы младший угадал – леденец он припрятал на палочке или шоколадную конфету, – потому, Парфемон, что скоро знание станет бессильным. Подумайте сами… Чем нас убивают? Законами, теми самыми законами, которые будут изучать в этом здании. И тогда мы исчезнем. Но новые люди, родившиеся после нас, станут свободными. Они будут подчиняться правилам природы с детства, и оружие будет им не страшно. Может быть, об этом-то как раз и говорила степная сказка. Вы знаете, Парфемоша, народ мудр и часто предсказывает то, до чего светлейшие умы интеллигенции додумаются лишь спустя несколько поколений.
ВанДенисыч еще долго талдычил о грядущем счастье, так долго, что и не заметил, как Парфемон тихонько поднялся и отошел в свой угол. Счастье. Да что ему в том счастье? И как смогут быть счастливы эти – будущие, бескрылые?

В воздухе потянуло весной. С недостроенных парапетов свисали длиннющие сосульки, и с сосулек капало. Под дырявой пока что крышей было сыро, неуютно – хуже даже, чем в зимние холода. Но забредал ветерок, кидал в глаза горстку водяной пыли, теребил волосы на лбу – и казалось, что дышать становится легче. Земля внизу почернела, протопла, и от недалекой реки ночами слышался треск – это вода пробовала лед.
Парфемон не то чтобы пообвыкся, но зимняя тоска отпустила. А заместило ее в душе беспокойство, ожидание – вдруг что-то да произойдет? Башня вознеслась под самые облака, и однажды утром, подбрасывая вверх гранитные глыбы, Парфемон услышал над головой крик. Это возвращались из дальних лесов, из чужих мест серые гуси.
К весне зэки придумали новое развлечение. Обостряли зрение до невозможности и заглядывали в дома за рекой. Пялились сквозь занавески, сквозь мутные, неотмытые еще стекла. Сапог и компания, понятно, больше глазели на баб. Парфемону это было не особенно интересно. Скользя взглядом по окнам домов, он, казалось, искал что-то, ответ на вопрос или решение мучающей его загадки. Вечерами возвращался в свой угол, садился на тощий матрас и думал, думал. Уснувшие было зимой мысли так и лезли в голову. Думал и о Тынгыре с его сказкой, о Безымянном – так они и не узнали его имени, – о Сырнике думал, о ВанДенисыче. И о Грибше. Грибша тогда спроворил крылья из блесткой слюды, из крепких сосновых досок, сколачивал их гвоздями – от проклятых природных законов, чтобы дольше держались. И взлетел ведь, и полетел, хотя, как сейчас Парфемон осознал, крылья были слишком тяжелыми.
А потом Парфемон понял. Понимание было таким ясным, таким простым, что сначала он даже не осознал, что вот оно – понимание. Дело было утром. Вставали, вяло почесывались рядом, ловили раскормленных вшей. Банного дня им здесь не полагалось, и все изрядно запаршивели. Гольфик, один из сапоговских, соскочил с подоконника и начал громко рассказывать, как всю ночь он следил за молодой парочкой и какие штуки те проделывали. Народ похохатывал. Глянул в окно и Парфемон, глянул особенным зрением и увидел мост, а на мосту – двух малявок. Школьницы, небось первый или второй класс. Одна вытащила из портфеля тетрадку, вырвала листок и ловко его свернула. Получился бумажный голубок. Маленькая размахнулась и перекинула его через перила, и голубок полетел, поплыл над талым льдом и темной водой. И Парфемон полетел, поплыл вместе с ним, и все стало просто и ясно, и открылись на миг и глубина, и смысл, и соразмерность. Наверное, так чувствовал себя ударенный яблоком Ньютон.
Думал Парфемон несколько дней. Главное, не понимал, как бы так сделать, чтобы голубок и легкий, и прочный был. На бумаге чертить не осмеливался, да и где возьмешь ее, бумагу? Рисовал в уме, прикидывал, сидя на тощей пластинке, глядя, как гаснет над рекой последний луч. Ночью ворочался с боку на бок, не мог заснуть. Наконец проваливался в сон, как в воду, и где-то неподалеку мерещился уже ответ, да поди поймай!
Понял во сне. Приснился луг за деревней, весенний, поросший гусиным мелкотравьем, запруженный лужами. По лугу, по влажной земле, несутся мальчишки, и Парфемон с ними, да что с ними – впереди них! А над головой, в неистово-синем поднебесье, болтается хвостатый змей. У Парфемона змей всегда забирался хоть на пядь, да повыше, чем у остальных мальков. А главное, самое-то главное было – без всяких штучек его построить. Чтобы только клей, да бумага, да тонкие деревянные планки и работа рук. Смухлюешь – остальные сразу заметят, придавят твой змей к земле. Позору не оберешься. Парфемон видел так ясно, будто и не сон, – легкий деревянный каркас, сквозь него так и бьет, так и просвечивает солнце. Проснулся, а ресницы влажные. Сто лет не плакал.
Дальше уже было проще. Как вообразил себе все хорошенько, издобыл газетный лист и нарисовал картинку, большую, на весь разворот. Под матрас прятать не решился – вдруг обыск? На крыше за статуей каменного облома соорудил тайник, газетку сложил, в тряпку завернул – и туда. Каждый раз, как на крышу поднимался, нет-нет да и глянет в ту сторону, и чуял – жжет картинка. Торопит.
Работал после этого быстро. Сначала надо было соорудить скелет голубка, отобрать доски потоньше и попрочнее. А доски-то все сырые, тяжелые, непонятно, откуда такую дрянь на наибольшую стройку мира свозят. Барахло доски. Подумал еще и сообразил: лучше всего – каркас из алюминия. Он и тонок, и легок, и слово какое-то летучее – алюминий. Трубок-то вокруг хватает, главное – как склепать.
Сапог удивился Парфемоновой просьбе, но расспрашивать не стал. Достал и гайки, и паяльник здоровый, и веревки хорошей моток. Вечером шепнул Парфемону:
– В нычке твоей, за дурой каменной, все лежит.
И подмигнул так, будто все о Парфемоновых делах знал. А не знал.
Уходил Парфемон втихую, в перерыв. Мастрячил на нижней площадке среди строительного мусора, а Сапог и компания старательно отводили глаза Безбородому. Когда каркас был уже почти готов, ударило – а вдруг ошибся? Вытащил из заначки чертеж, под рубаху спрятал. Когда мимо охранников проходил, дрожал. Почудилось, что Безбородый зыркнул недобро, сердце так и екнуло. Ночью насмелился все же и показал картинку ВанДенисычу, спросил – летать-то будет такое, если по всем-всем-всем законам, а коли будет, человека унесет ли? Тот глянул на Парфемона снизу вверх, издалека будто, из самой синей дали. Парфемон уж и не ждал ответа. Но ВанДенисыч пригляделся, принял из рук чертеж. Так и эдак повертел и вроде бы маленько даже оживился:
– А ведь это хорошо, хорошо, – забормотал, – ново. Какой у вас тут масштаб?.. Масштаб что такое? Ну как же вы, Парфемоша, летательные аппараты проектируете, а элементарных вещей не знаете? Это отношение чертежа к объекту. Как вы себе этот аппарат представляете, насколько больше рисунка? Раз в пять? А весит он у вас сколько? Ну хотя бы приблизительно? – Призадумался, блокнотик малый из кармана вытащил, карандашик – и давай формулы какие-то чертить, будто и не помирал только что.
За окном прожектор лучом водит, вжик-вжик по листу. Парфемон забоялся уже, а ВанДенисычу хоть бы что, считает, как у себя на кухне. Наконец сосчитал, оглянулся на Парфемона.
– Маловато, – говорит. – Я бы побольше сделал, чтобы размах крыльев был метров пять. Тогда должно хватить. А с каких это пор вы, Парфемоша, увлеклись воздухоплаванием? – И странно так посмотрел, остро, печально и мудро, словно все как есть знал – и о голубке, и о Парфемоне, и о Парфемоновой грядущей судьбе.
Захотелось Парфемону правду рассказать, уж как захотелось, но пересилил себя. Мало ли что? Старик-то в последнее время сам с собой разговаривает, несет невесть чего, к Александре какой-то все обращается. Захочет с Александрой поговорить, а тут как раз Безбородый – шмыг. Будет тогда Александра. А так бы вместе улетели. Днем Парфемон перестраивал голубка по словам ВанДенисыча, а ночами утешал свою совесть – закрывал глаза и представлял, как они с ВанДенисычем над городом летят, лихие и вольные, и ВанДенисыч к нему оборачивается и говорит: «Ошибался я в вас, Парфемоша. Великий вы человек, куда там Ньютону!»
А в последнюю ночь не до мечтаний было. Распорол матрас. Ткань оказалась тонкая, ветхая, эхма – не выдержит. И решился тогда. Поговорил с солдатиком сквозь скважину, тот с ног брык – и храпеть. Остальные, если и заметили что, помалкивали. Вылез Парфемон на крышу и украл, спер начисто пленку, которой от снега укутали золоченую звезду. Звезду эту собирались водрузить на самую маковку, и вспомнился мимолетом давний разговор о безумном Джордано. Лучше бы он все звезды с неба собрал, не жалко, новые бы вырастили, а законов своих проклятых не открывал бы.
Тянуло очень все сделать по-старому, чтобы быстрее: плюнул, дунул, и готово – лети, голубок! Нет, нельзя. Ни в чем нельзя на старое полагаться, это-то Парфемон давно понял. И обвязывал впопыхах, резал, узелки крепил, ежился на сыром весеннем ветру. К рассвету закончил. Ах, жаль, небо на горизонте посерело уже – заметят. Ну заметят, и что же? Кто его, крылатого, поймает? Кто остановит-то?
Впрягся в голубка, вздохнул глубоко – ох, не сплоховать бы, не уцепиться в спешке за былое – и ринулся к краю. И ударило воздухом, точно как встарь, и дернуло, и повернуло, и поплыло. Сначало ничего не видел, глаза слезами заволокло. Лечу! Как давно, как давно, Господи, тот, которого не существует, Господь убогих и сирых. Лечу, братцы! Лечу! Потом ветром смахнуло слезу и увидел внизу, в сером дыму, – поворачиваются зенитки, едва-едва доносится тявканье команд. И жахнуло, и грохотнуло! Лепили чем попало. Парфемон почуял боком, как пролетело мимо что-то большое, желтое, термодинамическое. Затем стали бить точнее, вон тоненько свистнула баллистика, а дальше уж пошли сплошные попадания – и аэродинамика, и вектор скорости, и тяготение из тяжелого, девятиствольного. Попадали, не мазали, а голубок летел!
Занималось дыхание. Позади осталась громадная черная башня, сдуло ее, унесло в туман. А впереди открылась такая ширь! Река, хоть и втиснутая в гранит, поводила плечами, рвала ледяное тенето. За ней тянулись дома, и в них, в мутных окнах их, прижимались к стеклу изумленные лица. А за домами синел уже лес, далекий пока, но сулящий невозможную волю.
Парфемон летел, и смеялся, и плакал, и был уже над самой рекой, когда что-то случилось. Хлопнуло внизу – и тут же больно ударило в грудь, дернуло горячим. Он закачал крыльями, попробовал развернуться, но хлопнуло еще и еще раз, затрещало, и земля понеслась навстречу. Парфемон падал. В груди свистело, булькало, горячее превратилось в холод, стремительно приближалась дробящая лед река. И Парфемон еще успел подумать: «Как красиво! Боже, какая все-таки кругом красота».

P.S.   Из рапорта капитана артиллерии Лебедкина В.А.:

Полевые испытания экспериментальной модели линейной пороховой винтовки УЛК («ульянка») следует признать успешными. Свинцовые пули по эффективности поражения намного превосходят медные и оловянные, ранее предложенные к производству. Рекомендую: наладить выпуск линейной винтовки УЛК в широких масштабах и вооружить ею стрелковые части, в первую очередь конвойные войска, задействованные в охране лагерей… 

Ме-ги-до

Никто не знает, куда ушли
Те, кто пропал вдали!
На четыре стороны или шесть,
Потому что, кроме концов земли,
в Геенну тоже дорога есть,
и на небо дорога есть,
и там и тут
Люди живут,
и этих людей не счесть.
Борис Херсонский

и отныне вы не взойдете уже на небо до всей вечности
и на земле вас должны связать на все дни мира:
такой произнесен приговор.
Книга Еноха 3:19

Главнокомандующий. Так что там у нас с младенцами?
Начштаба. Боюсь, реальный успех кампании не соответствует нашим ожиданиям.

Смех аудитории.

Главнокомандующий. И как вы это объясните?
Начштаба. Дело в том, что лучше всего действует кровь младенцев, еще невинных, но уже осознавших себя как личность. То есть не младенцев, а детей от полутора до двух лет. Проблема в том, что одно как-то таинственно связано с другим – по крайней мере, так утверждают наши психологи.

Смех усиливается.

Главнокомандующий. Годдамит. Что же вы предлагаете?
Начштаба. Генетики работают над этой проблемой. Мы надеемся в ближайшее время получить новое поколение, лишенное способности различать добро и зло – следовательно, невинное по определению. Пока довольствуемся тем, что есть, и налаживаем производство святой воды.
Начальник тыла. Черт побери! (Смех усиливается .) Вы обещали разобраться с младенцами еще в прошлом триместре. Вы хоть представляете, во сколько нам обходится ваша святая вода? Ее же нужно благословить прямо в полете, иначе она утрачивает всю силу. С каждым грузом приходится сбрасывать священников – и вы знаете, что с ними происходит? (В зале хохот .) Правильно, никто не возвращается. Мы этого священника расти, корми, учи…
Министр финансов. Да, программа съедает треть федерального бюджета. Завтра на заседании кабинета министров я внесу предложение о перераспределении средств. Использование младенцев представляется мне гораздо более экономичным…

В зале истерика.

Начальник тыла. Вот-вот. Разберитесь наконец с младенцами…
Начштаба. Почему это я должен разбираться с младенцами? Генетики подчиняются министерству образования…
Министр образования. Вот не надо с больной головы на здоровую…

Хохот, свист.

Начштаба. Вы бы лучше с химиками побеседовали, они уже полгода как обещали вывести формулу долгоиграющей святой воды…
Министр образования. При чем тут химики?..

Крики из зала: «Химиков на мыло!»
Министр образования обнаруживает, что его рейтинг на табло стремительно катится вниз. Он вспрыгивает на стол и с усилием делает стойку на руках.
Пиджак министра заворачивается, оголяя солидный живот.
Восторженные крики в зале. Рейтинг возвращается на исходную позицию. Министр спрыгивает со стола и раскланивается, протирая лысину платком.
Крики из зала: «Химики рулеззз!»

Главнокомандующий. Так, достаточно. Что там с Михаилом? Все еще в молчанку играет?
Глава разведуправления. Нет, почему же. После того как мои люди с ним поработали, говорит, и довольно охотно. (Истерический смех в зале .) Он утверждает, что Небеса не имеют к происходящему никакого отношения. По его словам, нас атакуют не демоны и то, что у нас творится, вовсе не Армагеддон.
Главнокомандующий. А что же?
Глава разведуправления (пожимает плечами ). Он говорит, что не знает.

Улюлюканье в зале.
В главу разведуправления летит ободранная кошка.

Главнокомандующий (раздраженно ). Плохо работаете, плохо. Все приходится делать самому. Послезавтра подготовьте мне его для личной беседы. (Всем остальным .) Благодарю вас, господа. Продолжайте текущие разработки, о результатах доло´жите мне через неделю. Совещание окончено.

В зале крики разочарования и свист.

Ведущий передачи. Господа, господа, не расходи´тесь, у меня пять минут до рекламы.
Главнокомандующий. Засуньте их себе в задницу.

Зал восторженно вздыхает. Тонкий голос в заднем ряду затягивает национальный гимн, остальные подхватывают.
Ведущий лихорадочно стучит ногтем по циферблату часов, проводит пальцем по горлу и грозит кулаком оператору.
Оператор, ухмыляясь, снимает.

* * *

Отца Павла ударило воздушной волной и закрутило. Он послушно плюнул, точно так, как учили в лагере, но куда улетел плевок – вверх ли, вниз, – так и не увидел. Вполне возможно, что плевок размазался по макушке отца Павла. Священник брезгливо поморщился, и тут над головой с хлопком раскрылся парашют. Бочонки с водой, до этого стремительно уносившиеся вверх, зависли рядом. Отец Павел поправил стихарь и потянул из кармана тонкий томик адаптированного издания Библии. Сложив пальцы, неторопливо перекрестился, перекрестил бочонки и затянул: «Господи Боже наш, освятивый струю иорданская…» В тихом воздухе голос разносился далеко, и отцу Павлу вообразилось, что слова спокойной струйкой текут под облаками, текут и будут течь, когда самого отца Павла уже давно и на свете не станет. Под ногами качалась рыжая в подпалинах земля, и глаза поневоле косили туда, вниз, нашаривая вражеские сонмища. Однако равнина была пуста, только с далекого холма на севере шагали пыльные смерчи и слышалось мерное «бу-у-бу-у» разрывов тяжелой артиллерии.
«Промахнулись», – подумал отец Павел, и на мгновение ему стало обидно, что из-за дурацкой ошибки пилота пропадет он просто так, зазря. Вода впитается в землю, прежде чем бесовские полчища скатятся с холма на равнину. Священнику захотелось даже прервать благословение и, возможно, выругаться или потянуть за стропу парашюта, чтобы ветер унес его подальше от побоища. Отогнав лукавые мысли, отец Павел вздохнул и продолжил молитву.
«Яко Благословен еси во веки веков», – уже заканчивал он, и тут наверху что-то треснуло и бочонки снова понеслись вверх и в сторону, а мимо, кажется, просвистел тот самый плевок. «Аминь!» – выкрикнул отец Павел вслед бочонкам и успел еще подумать: «Падаю», – и о том, засчитался или нет поспешно выкрикнутый «Аминь!», и еще захотел попрощаться с матушкой (странно, как медленно тянется время в этом свистящем полете), и тут-то наконец наступило самое страшное. И стало темно.

Отец Павел спал, и ему снился сон. Снилась деревенская околица. Вечерние косые лучи так и тянутся через церковную маковку, ласково ощупывая черную землю. А маковка переняла у них цвет, налилась медью и золотом, и гуу-дуу-ом! – гудит большой колокол. Листва на деревьях свежая совсем, значит, май на дворе. Деревенские тянутся к молитве. Он, отец Павел, стоит на пороге церкви, рядом небольшой служка, вихрастый, быстрым глазом косит, сразу видать – постреленок еще тот. А в цветной толпе среди рубах и платков алеется что-то и золотыми искрами бежит по пруду и верхушкам берез. Что алеется там? Отец Павел силится разглядеть, щурит глаза аж до слез, но это – прекрасное, яркое – ускользает, оставляя только резь под веками и в горле комок. Гууу-у. Дуу-у.
– Ду-у. Ды-ы. Ты. Ты живой, что ли?
С усилием отец Павел открыл набухшие веки. Что-то дергало его за плечи, отпускало и снова дергало. Повертев головой, отец Павел обнаружил, что все еще пристегнут к парашюту. Ветерок поддувал, и парашют тащил священника по ровной, сухой, колючками и камешками усеянной земле. Рядом медленно шагали чьи-то ноги в старых армейских ботинках. Посмотрев вверх, отец Павел встретился взглядом с обладателем ботинок. Это был человек лет сорока, загорелый, сухопарый, в вылинявшем и пропыленном обмундировании десантных войск Союза. На плече его болталась древняя, как мир, автоматическая винтовка. Светлые глаза в обрамлении морщинок внимательно смотрели на отца Павла.
Священник прокашлялся и как можно более вежливо попросил:
– Вы не могли бы помочь мне отстегнуться?
Ни слова не говоря, человек придавил ботинком раздувшийся желтый купол. Отец Павел стащил с живота запаску, затем отстегнул основной парашют и с облегчением скинул лямки. Отделавшись от парашюта, он сел и тщательно себя ощупал. Вроде бы ничего сломано не было, и даже нигде не болело. Пока священник занимался осмотром, его спаситель вытащил из кармана пачку сигарет и, прикрывшись рукой от ветра, прикурил. Сделав несколько затяжек, он протянул сигарету священнику.
– Благодарствую. Простите, не курю.
Спаситель хмыкнул:
– Я бы на твоем месте все же покурил. – Присев на корточки, он уставился в лицо священнику. Бледно-голубые глаза блестели, как галька на дне ручья. – А знаешь, брат, это ведь я тебя подстрелил.
Отец Павел смутился. Должно быть, человеку неловко – ведь тот чуть не убил ближнего своего, можно даже сказать, товарища по оружию. Надо как-нибудь его приободрить. Священник откашлялся и сказал:
– Это простительная ошибка, сын мой…
Десантник ухмыльнулся. Зубы у него были удивительно белые и ровные.
– Никакая это не ошибка… отец мой. Я стрелял вполне намеренно. В тебя, а не в парашют. Прицел вот только у винтовки совсем съехал. Надо подвести.
Человек скинул с плеча винтовку, и на мгновение священнику показалось, что тот сейчас разрядит весь магазин в него, в отца Павла. Однако десантник только подкрутил что-то в оружии, вскинул винтовку к плечу и выстрелил в торчащий между двух камней сухой куст. Верхняя ветка куста треснула и разлетелась в щепки.
– Вот сейчас нормально, – с удовлетворением заметил десантник и закинул оружие обратно за спину. Обернувшись к священнику, он широко улыбнулся и протянул руку. Поперек ладони у него тянулся белый шрам, а костяшки пальцев были обмотаны черными полосками ткани. – Жерар. Можешь звать меня полковник Жерар.
Отец Павел, поколебавшись немного, руку пожал. Пожатие полковника было крепким – пожалуй, даже чересчур крепким.
– А ты не слабак, хотя и длиннорясый, – отметил полковник, убирая руку. – Ну что, вставай, святой отец. Приехали. Дальше придется пешком.

Огонек лизал сухие ветки. Жадно потрескивало голубое пламя, искало и не находило пищи. Колючки и кустарник сгорали быстро, так что приходилось постоянно подкидывать в костер хворост. Когда полковник Жерар в очередной раз вынырнул из темноты с охапкой веток, отец Павел робко предложил:
– Может, попробуем подать сигнал? В поселке мог сохраниться передатчик или что-нибудь…
Полковник бросил сушняк, уселся по-турецки у огня и хмыкнул:
– Чему вас там учили, в вашем лагере? Правильно падать на голову неприятеля? Демоны блокируют сигналы на всех частотах. Иначе тут журналистов уже набежало бы больше, чем бесов.
Отец Павел нахмурился:
– И вы ни разу не пробовали связаться с нашими?
– С кем – с нашими? – Глаза полковника отблескивали красным, а лицо сливалось с темнотой. – И на кой черт мне с ними связываться? Во-первых, меня тут же и расстреляют как дезертира, а во-вторых… – Он наклонился, подкинул несколько веток в огонь и снова ушел в темноту. – Во-вторых, ты, святой отец, никогда не задумывался, а что вообще происходит?
Священник удивленно взглянул на военного:
– О чем же здесь задумываться, сын мо… то есть полковник Жерар? Это Армагеддон, последняя битва, и сражаемся мы с ратями дьявольскими. О том говорится в Святом Писании…
Жерар невесело усмехнулся. Поерзал, ища местечко потеплее. В спину людям задувал ледяной ветер пустыни. Наконец полковник устроился так, что тепло струилось в его сторону, а дым отдувало от лица, и только тогда ответил:
– Знаешь что, святой отец… Когда я читал все эти священные книги – а я читал их очень внимательно, можешь мне поверить, – так вот, мне всегда казалось, что люди придумали Бога как большее зло. В мире ведь есть столько страшного, что, если бояться всего, вообще свихнешься. Вот они и выдумали бородатого воротилу на небесах, чтобы бояться только его. Но мне никогда не приходило в голову, что может быть и наоборот.
Ветка в костре затрещала, и отец Павел испуганно оглянулся – ему почудилось, что в спину пристально и очень недобро смотрят чьи-то глаза. Однако вокруг было пусто, только ветер тащил по земле комки перекати-поля да изредка пробегали на границе света и мрака шустрые фаланги.
Между тем полковник поворошил угли прутиком и снова заговорил:
– Помнишь, что там в Святом Писании говорится про первую войну ангелов? Да что я, ты же поп – конечно, помнишь. Так вот, Господь не победил. Война вообще еще не кончилась. Она идет сейчас. По-моему, было так: когда Бог выкинул всех этих мятежных ангелов с неба, он сообразил, что сражаться на его стороне, в сущности, некому. Ты же видел Михаила? Ну видел наверняка в новостях – большой такой парень с крыльями и глупой рожей? Так вот, там все такие. Все, кто остался. А эти, падшие, – о, они отличные солдаты. Вернись они на небо, надрали бы Божьему воинству задницу. Навязали бы Создателю вечную войну, да и непонятно – справился бы он с ними на этот раз. И вот тогда Господь сделал единственно возможное – Он построил баррикаду. Защитную стену. Называй как хочешь. Он кинул им на дорогу тысячи миров. А в мирах поселил людей и еще всяких тварей, так что падшим волей-неволей пришлось с ними сражаться. Я не знаю, что там творилось в первых мирах, но наш наверняка последний. Последняя ступенька к небу, понимаешь? Нас пришлось натаскивать сто тысяч лет или двести тысяч, но мы наконец-то стали тем бо´льшим злом, которое швырнули под копыта меньшему. Потому что ни один ангел и ни один демон не додумается до такого – бросать в нападающих шестимесячных младенцев или тупых священников. Потому что по всем правилам мы должны победить.
Щека у военного дергалась. Отец Павел смотрел на него с изумлением и с опаской. Подобные мысли могли прийти в голову разве что одержимому.
– Вы поэтому стреляли в меня?
Полковник – на щеках его горели два темных пятна, то ли от жара, то ли от возбуждения – резко мотнул головой:
– Я хотел пристрелить тебя, прежде чем ты дочитаешь молитву. Эта твоя святая вода становится нестерпимо горькой.
Отец Павел недоуменно моргнул. Полковник снял с пояса фляжку и поболтал ею в воздухе. Во фляжке плеснуло.
– Откуда, по-твоему, я беру воду? Здесь все колодцы засыпаны землей или трупами. Винтовку найти легче, чем глоток воды или кусок хлеба.
Священник осторожно поинтересовался:
– Чем же вы… питаетесь?
Полковник хмыкнул:
– Да уж нахожу чем.
Взгляд, который он при этом бросил на священника, был таким оценивающим, что тот отшатнулся. Улыбка полковника стала шире:
– Не бойся, тебя я жрать не собираюсь. Вчера наткнулся на сбитого пилота, у него полный рюкзак шоколада и жевательной резинки. На, перекуси. – Он швырнул отцу Павлу шоколадку.
Пока священник шелестел оберткой, Жерар подкинул в костер еще веток и вытянулся на земле, набросив на голову куртку. Из-под куртки глухо донеслось:
– Надо поспать. Ближе к полудню тут становится довольно жарко, так что встаем до рассвета. Попробуем выйти к деревне. Если не получится, повернем на север. Там пару дней назад застряла танковая колонна, наверняка найдется чем поживиться.
Отцу Павлу показалось, что его спутник уже через минуту захрапел. Сам он долго не мог заснуть и, обняв колени, устало смотрел в огонь.

В серых предрассветных сумерках к их костру вышел шакал. Сквозь сомкнутые ресницы отец Павел наблюдал, как шакал деловито обнюхивает рюкзак и ботинки спящего полковника, старательно обходит винтовку и усаживается на задние лапы у прогоревшего костерка. Шакал повел башкой из стороны в сторону, яростно почесал за ухом – похоже, его доставали блохи, – а когда отец Павел наконец-то открыл глаза и потянулся за палкой, чтобы отогнать непрошеного гостя, на месте шакала уже сидел человек. Совсем неприметный человек с длинным узким лицом и печальными глазами, в просторной, некогда светлой, теперь же просто грязной рубахе и полотняных штанах.
Человек поскреб ногтями пятку и зевнул. Зубы у него были тонкие и острые.
«Демон», – с ужасом понял отец Павел и, нащупав в кармане четки, приготовился читать молитву.
Только тут демон обратил на него внимание. Взгляд печальных глаз скользнул по лицу священника, задержался на четках и вновь устремился в никуда.
– Извините, если я вам помешал. – Голос у демона был тихий и удивительно вежливый.
– Погоди молиться, святой отец.
Обернувшись, священник увидел, как Жерар откидывает куртку, возится и наконец садится. Рука полковника лежала на прикладе винтовки, однако стрелять он не спешил.
– На рассвете у нас перемирие. Нейтральный час.
– Перемирие… с этими? – булькнул священник. От возмущения горло у него перехватило.
– Иногда тут становится чертовски одиноко. Рад будешь любой компании. Не каждый же день ко мне валятся с неба попы.
Невероятно, но Жерар улыбался. Отцу Павлу ничего не оставалось, кроме как на время примириться с обществом демона. Между тем полковник уже сложил заготовленные с вечера ветки и щелкнул зажигалкой. Тонкие прутики занялись сразу. Бледный в утреннем свете огонек едва не захлебнулся дымом, но откашлялся и резво побежал по дровам. Полковник бросил раздувать костер и обернулся к гостю:
– Ну, что там у тебя есть?
– Немного. – Демон вздохнул. – Чистой земли становится все меньше. – Он порылся в кармане штанов и вытащил не первой свежести платок, свернутый кульком. Когда демон развязал узелок, в платке обнаружилась заварка.
– Отлично, – обрадовался полковник. – Сто лет чаю не пил. – Эй, преподобный, – он оглянулся на священника, – чай будешь?
Отец Павел хотел отказаться – только еще бесовского чая ему не хватало, – но подумал, что это будет выглядеть как неуважение к полковнику. В конце концов, тот предлагает от чистого сердца. А чай можно и выплеснуть потихоньку. Поэтому отец Павел кивнул и полез в полковничий рюкзак за котелком и кружками.
Когда он вновь обернулся к костру, демон смотрел на него:
– Хороший священник. Быстро осваивается.
Отца Павла так и тянуло перекрестить нечистого, да что толку? В лагере говорили: от обычного креста, даже и архиерейского, бесам ни горячо ни холодно.
– Можешь звать меня Натаниэлем. – Демон протянул лапу через костер. На пальцах поблескивали недлинные, но острые на вид когти.
Отец Павел застыл. Полковник отобрал у него котелок, наполнил водой и подвесил на прутик над костром. Только после этого Жерар бросил демону:
– Не дразни его. Он еще совсем свеженький, вчера из лагеря. Их там не учили ручкаться с потенциальным противником.
– Извините, – демон улыбнулся, – я не хотел вас задеть.
Отец Павел почувствовал, что сейчас сделает что-то ужасное, например набросится на демона и опрокинет его мордой в костер или застрелит из винтовки. К счастью, подкатила малая нужда, и настолько сильно, что, не говоря лишнего слова, священник шмыгнул в негустой кустарник.
Когда он выбрался оттуда, чай уже закипал. Полковник щедро сыпанул заварки и наполнил кружки. Отец Павел принял свою, обжег руку, сдержал ругательство и поставил кружку на землю. Полковник и демон спокойно похлебывали кипяток.
– Что новенького? Как там у вас со строительством?
Демон пожал плечами:
– Строим понемногу. Мы бы давно уже закончили и ушли, если бы не эти ваши… контрмеры. Вот вы, Жерар, военный, наблюда…
Жерар неловко двинул рукой, и половина кипятка из его кружки выплеснулась прямо на колени демону. Тот замолчал на полуслове и печально уставился на темное пятно, расползающееся на штанах. Полковник захлопотал, предлагая демону то платок, то приложить к ошпаренному месту нож. Отцу Павлу оставалось только гадать, что собирался сказать нечистый и почему Жерар предпочел, чтобы это не было сказано. Когда суматоха с кипятком улеглась, бес налил себе еще чаю и продолжил:
– Я, собственно, и у вас, отец Павел, собирался спросить. Как у священника…
Отец Павел не помнил, чтобы он представлялся демону. Впрочем, чему удивляться?
– Так вот, я хотел поинтересоваться. Зачем, по-вашему, люди затеяли эту войну?
Священник, который в забывчивости как раз отхлебывал из своей кружки, поперхнулся и закашлялся. Жерар услужливо хлопнул его по спине и тут же отдернул руку. Тряся в воздухе отбитой кистью, он пробормотал:
– Черт, преподобный, ну и спинища у тебя.
Однако отцу Павлу было не до того. Фыркнув, как кот, он уставился на демона. Священнику казалось, что праведный гнев, кипящий в его взгляде, должен если не испепелить нечистого на месте, то хотя бы смутить. Однако тот и в ус не дул и спокойно попивал чай.
– Мы?! – Голос у отца Павла был хриплый, но – слава Заступнице Екатерине – хотя бы не дрожал. – Мы затеяли эту войну?
– Конечно, мы. – Как ни странно, ответил не демон, а полковник. – Они спокойно маршировали на небеса, ну, может, спалили две-три деревни или, скажем, четыре-пять городов, но это уже побочный эффект…
Померещилось или в голосе полковника звучала ирония? Отец Павел взглянул на военного как раз вовремя, чтобы заметить, как Жерар ему залихватски подмигивает.
Демон, напротив, помрачнел:
– Шутите? – В тихом и ровном тоне послышалась угроза. – А ведь вы правы, полковник. Думаете, что насмехаетесь надо мной, а говорите правду.
Мы просто хотим попасть домой. Мы блудные дети. Он… – Тут демон взглянул вверх, туда, где далеко в бледном небе зарождались пыльные смерчи. – Он никогда не относился к вам как к детям, никогда. Вы – орудие, розга. Вы можете сделать больно. Но розгой посекут, и ее сломают, а дети помирятся с отцом. Вы уже проиграли…
Отцом Павлом овладела странная раздвоенность. С одной стороны, он ощущал, что сидит у костра в редеющих сумерках, в руке его кружка с чаем, напротив – демон и полковник. С другой – он будто стоял в стороне. Голос демона доносился издалека, и с каждым словом говорящий казался тому, первому отцу Павлу, все прекрасней и совершенней. Вместе с тем второй отец Павел отчетливо видел, как разворачиваются тусклые змеиные кольца, как поблескивает чешуя. Он видел, что каждое слово демона шлепается на песок и оборачивается червяком, и эти червяки быстро и сосредоточенно ползут в сторону Жерара. Вот первый достиг ботинка, взобрался по ребристой подошве и впился в голую кожу ноги между штаниной и голенищем. За ним последовал второй, третий – и вот уже Жерар свалился на песок и забился в корчах, изо рта его пошла кровь, а червячки все ползли и ползли. Второй отец Павел понимал, что надо броситься и оглушить демона, оттащить Жерара от костра, куда он неумолимо скатывался, но второму отцу Павлу мешал первый – сидел неподъемной тушей и пялился на демона, будто тот говорил невесть какие истины.
Неизвестно, что бы произошло, но в этот момент песок вокруг заколыхался, расселся и оттуда выскочили низенькие фигурки.
С криком «Дави гадов!» они подбежали к костру и принялись давить ногами все еще ползущих червяков. Голоса их звучали как-то странно, и прошло несколько секунд, прежде чем отец Павел осознал: это были детские голоса.
Между тем демон зашипел и начал уползать. Он уже совсем было исчез среди серых песчаных холмов, когда маленькая нога в сандалике наступила на него и размазала, как спелую ягоду шелковицы. Только тут отец Павел с удивлением понял, что демон тоже был червяком. Кто-то толкнул котелок, и он опрокинулся, заливая пламя. Горячие угли зашипели. Повалил черный дым. Мир на секунду расплылся перед глазами священника, а потом оба отца Павла снова стали одним, и этот отец Павел наконец-то вскочил и кинулся к Жерару.
Того уже окружили пятеро или шестеро детей в разномастных, но хорошо подогнанных камуфляжных комбезах. Один мальчик, худенький, черноволосый, стоял на коленях и поддерживал голову полковника, чтобы тот не захлебнулся кровью. Еще двое навалились на руки и ноги, прижимая судорожно бьющееся тело к земле. Старший, светловолосый паренек с острыми скулами и подбородком, снимал с пояса обернутую тканью фляжку. Дети действовали столь споро и слаженно, что ясно становилось – им это не впервой.
– Отойдите.
Голос прозвучал снизу. Отец Павел обнаружил, что подросток с флягой стоит рядом с ним. Выгоревшая на солнце макушка топорщилась коротким ежиком и едва доставала отцу Павлу до груди.
– Отойдите. Не видите, что ли? Вы мешаете.
В голосе мальчишки звучали спокойная усталость и давняя привычка командовать. И, подчинившись этому тону, отец Павел попятился. Вмешался он, только когда подросток отвинтил крышку фляги и поднес горлышко к щелкающим зубам Жерара.
– Что это?
– Яд, конечно.
Пареньки за спиной священника захихикали.
– Вы что, идиот? Не знаете, как изгоняют демонов? Это святая вода. Не та дрянь, что вы скидываете, а настоящая. Ее отец Герасим благословил.
Прежде чем священник успел спросить, кто такой Герасим, мальчик разжал Жерару зубы и протолкнул горлышко фляги тому в глотку. Раздалось бульканье. Полковник замер на секунду, а затем закашлялся и согнулся пополам. Его скрутило с такой силой, что вцепившиеся в руки и ноги мальчишки отлетели в стороны. Некоторое время полковник стоял на коленях, кашляя и содрогаясь, а потом его начало рвать. Отец Павел с ужасом смотрел, как вместе с кровью и блевотиной выходят розовые хвосты. Их было много. Очень много. Слишком много для одного человека.
– Тринадцать тысяч демонов с легкостью уместятся на кончике иглы, так ведь, святой отец? А он намного больше игольного кончика или даже ушка.
Предводитель детей ухмылялся, и отец Павел заметил, что двух зубов у него не хватает, а нижняя губа недавно была разбита и на ней запеклась кровь. Неожиданно священник понял, что совершенно не может определить, сколько мальчику лет. Десять? Четырнадцать? Это было странно. Что он, детей никогда не видел? Отогнав дурацкую мысль, священник откашлялся и сказал:
– Спасибо. Вы спасли моего друга…
– Это ваш друг? Ну-ну. Вот отнесем его к нам и посмотрим, какой он друг.
Мальчишка кивнул своим, и четверо ребят покрепче, поднатужившись, взвалили полковника на плечи. Голова Жерара бессильно свешивалась, из угла рта стекала темная струйка.
– Он выздоровеет?
– Друг-то ваш? А что с ним сделается? Жаль только, воду хорошую потратили. У нас запас почти кончился. – Паренек вернул фляжку на пояс, сложил руку козырьком и оглядел пустыню. Повернувшись к священнику, он объяснил: – Надо отсюда валить, а то, когда приползает один, за ним еще два десятка тащатся. Больше чем с двумя-тремя мы не справимся. Да и противно.
Мальчик передернул плечами и зашагал в голову колонны. Отец Павел вздохнул, подобрал винтовку полковника, куртку, рюкзак и последовал за детьми.

Засыпа´л отец Павел трудно. В старом бункере было душно. Священника устроили на верхней койке, где в пяти-шести сантиметрах от лица уже тянулись черные провода неработающих коммуникаций. Справа ржавел огромный горб воздухоотводника, с нижних нар посвистывали – там спали усталые носильщики.
Бункер остался здесь с какой-то давней войны. На горе над разрушенным поселком все еще щерились растрескавшимся бетоном укрепления и старые пулеметные гнезда. За бетонным коробом утыкались в небо собачьи морды зениток, но давно не было ни снарядов, ни самих зенитчиков. Подземная часть бункера, как ни странно, сохранилась неплохо. Висели даже какие-то таблицы по стенам: пожелтевшие от времени, с надписями на непонятном языке. «Инструкции молодому бойцу», – усмехнулся светловолосый предводитель. Он провел священника в бункер мимо двух угрюмых подростков с автоматами – если сложить их годы, может, и набралось бы столько же, сколько было сейчас отцу Павлу.
Полковника устроили на кожаном диване в центральном отсеке. Жерар все еще не пришел в себя и только слабо постанывал. Кроме дивана, в комнате стоял стол, и на столе даже поблескивал черным лаком трубки мертвый телефон. Низкий потолок зарос плесенью. Вентиляция не работала.
Всего в бункере жила дюжина детей. Одиннадцать мальчиков, одна девочка. Девчонка, тощая, некрасивая, не только готовила, стирала, шила, но и ходила наравне со всеми в охотничьи экспедиции по округе. Звали ее Венди.
«Где же твой Питер?» – пошутил священник и по недоуменному взгляду догадался, что его не поняли. Эти дети не читали сказок. Вряд ли они вообще умели читать.
Питера звали Йонатаном. Йони Кастелло, светловолосый предводитель, – единственный, кто не отворачивался от священника и не хмыкал бессмысленно в ответ на его расспросы. Когда все устроились за столом – на обед были сухие лепешки и каша, нестерпимо воняющая машинным маслом, а в пустой телефонной коробке обнаружились соль и банка с горчицей, – мальчишка даже разговорился.
– Я сюда первым пришел. Потом Анджей, – тут он ткнул ложкой в черноволосого паренька, который держал голову полковника, – Лука, Пабло, Марик, Яшка, Семен…
Он называл имена. Мальчишки коротко кивали и возвращались к своему разговору.
– Откуда вы вообще пришли? Из поселка?
Ребята замолчали и все как один уставились на священника. Ему стало неловко.
– Из поселка.
Первой фыркнула Венди, за ней смуглый Анджей, и скоро хохотала уже вся дюжина. Брызги каши летели по сторонам, жестяные кружки и тарелки бренчали. Даже Жерар на диване завозился, но так и не пришел в себя.
– Из поселка! Ой, не могу!
Кто-то, кажется Лука, схватился за живот и съехал под стол. Йони протер слезящиеся от смеха глаза и неожиданно посерьезнел. Он стукнул ладонью по столешнице, и веселье начало утихать – хотя то тут, то там еще прорывалось судорожными всхлипываниями.
– Чего вы ржете? Ну не знает человек. – Йони обернулся к отцу Павлу, прикусил губу. – Из поселка никто не уцелел. Во всей округе одни мертвые. А мы… Слышал о детишках, которых сбрасывают с самолетов на демонов? Типа каждая капля невинной крови убьет одного врага, и прочий бред. Ну вот, мы из тех самых, сброшенных.
Отцу Павлу стало душно. Он рванул воротник, да так сильно, что крепкая ткань затрещала. В глазах плясали цветные круги. Помутившимся зрением священник увидел, как Йони перегибается через стол и озабоченно смотрит ему в лицо.
– Да вы чего? Не переживайте так, мы же выжили. Рядом с демонами иногда эти бывают… аномалии гравитационные. Падаешь, а потом воздух густой становится, как песок, до земли продираться приходиться. Многие так выживают. – Мальчик улыбнулся, вспоминая. – Сначала трудно приходилось, конечно, когда нас было всего трое. А сейчас уже нормально. Когда отец Герасим с нами жил, вообще было здорово.
Священник перевел дыхание. Он не понимал, что с ним творится. И полковник, и Йони говорили об убитых детях как об общеизвестном, и отцу Павлу казалось сейчас, что он и в самом деле где-то слышал – или видел – подобное. И все же это не могло быть правдой. Иначе правдой становилось и многое другое, о чем священнику не хотелось сейчас думать. Он слишком устал. Утерев выступившую на лбу испарину, он пробормотал:
– Я что-то хотел… Ах да. Отец Герасим. Кажется, это он так хорошо благословляет воду?
– Благословлял. Он умер месяц назад.
«Снова смерть, – подумал отец Павел. – Когда же это кончится? Надеешься встретить живых, а натыкаешься на мертвых».
– Мы его подобрали, вроде как вас, – говорил между тем белобрысый Йони. – У него парашют не раскрылся, и он ногу сломал. Пролежал несколько дней в пустыне. Мы его сюда принесли, лечили, как могли, но у него уже началась гангрена. Анджей говорил, что надо ему отрезать ногу, но отец Герасим не хотел без ноги. А вообще он был классный. Настоящий священник, не то что некоторые.
И снова отцу Павлу стало неловко. А Йони продолжал:
– Он меня читать научил, по-простому и по-латыни. И много чего рассказал, из Библии и из других книг. Мы ведь вообще не понимали, что происходит. Видим – черви. Взрослые от них умирают, а мы их давим, но когда много, тоже можем умереть. Это если простые бесы, вроде рядовых. А в крепости…
– Постой… – В мозгу отца Павла что-то забрезжило. – Так вы воюете с демонами?
Ребята переглянулись. Белобрысый медленно покачал головой:
– Зачем нам с ними воевать?
– Как – зачем?
Йони запустил пальцы в свой ежик.
– А вот так. Зачем? Отец Герасим тоже говорил: воюйте с ними и побеждайте, вы Божье воинство, Господь вам дал силу. И мы сначала так думали. Дрались с ними, как идиоты. А потом до меня дошло. За что мы деремся? За взрослых, которые нас сюда зашвырнули? А вы знаете, что мы все здесь – не детдомовские? Наши мамы и папы подмахнули расписочки и получили от министерства… как это называется? Денежные компенсации. За утрату любимых чад. Во имя всего человечества. Что, не знали?
У отца Павла заломило в висках и во рту появился нехороший кислый привкус.
– Ну как, все еще думаете, что мы должны с кем-то там воевать?
Священник сглотнул кислый ком и попытался найти ответ:
– Хорошо. Пока вы дети, демоны вам не страшны. А что дальше? Вы ведь вырастете.
Йони нехорошо усмехнулся:
– Когда мы вырастем, демоны уже уйдут. Перед этим раскачав правительства всех стран так, что их можно будет сбросить одним пинком. Это здесь нас двенадцать. А в соседнем бункере – еще двадцать. А по всему району – больше тысячи. А по всей Земле… Хотите посчитать?
Мальчик смотрел на священника не мигая, и в темных недетских глазах отцу Павлу неожиданно почудилось что-то похожее… что-то, уже виденное там, у костра. Вправду ли демоны бессильны против детских сандалий? А что, если этот мальчик… Священник тряхнул головой. Не до´лжно так думать. Это просто ребенок, обиженный на весь мир ребенок. У него еще будет время одуматься.
– Спасибо за обед. – Отец Павел привстал, опираясь на стол. – Не могли бы вы указать, где похоронен отец Герасим? Я хотел бы помолиться на его могиле.
Дети странно переглянулись. Священник ожидал, что ответит Йони, но заговорила девочка:
– У нас тут очень мало еды. Он ведь мертвый, ему уже все равно, понимаете?
Мир снова пошатнулся, но усилием воли отец Павел вернул его на место. Мало еды. К чему пропадать мясу? Все правильно. Простая логика выживания.
– Хорошо, – через силу произнес он. – Покажите, где вы похоронили кости.
– А кости – источник кальция, – хмыкнул малыш (Лука? Томас?) на дальнем конце стола. – Вы же сами говорили – нам надо расти.
Священник с минуту смотрел на обращенные к нему детские лица – правда ли они смеются, или все же показалось? – а потом развернулся и побрел прочь.

Отец Павел засыпа´л трудно, но наконец заснул, и ему приснился сон.
Он стоял на холме, невысоком холме над некогда плодородной, а теперь выжженной и пустой равниной. На холме он был не один. Рядом стоял полковник Жерар. Воротник его рубашки был измазан темным, но зубы насмешливо блестели. С другой стороны Йони и одиннадцать его апостолов (двенадцать, если считать мертвого отца Герасима, а он тоже был там) смотрели в наступающую темноту. Ветер, дующий с равнины, раздувал их волосы. Ветер нес веточки, листья и мелкую шелуху, все это корчилось и сгорало в потоках нестерпимого жара, но горстка людей на холме пока держалась.
– Выстоим?! – крикнул сквозь рев ветра Жерар.
– Конечно, выстоим, – спокойно ответил мертвый отец Герасим, и все бы хорошо, только лицо мертвеца было изъедено будто мышиными зубами.
С равнины катилось темное облако, и чудились в этом облаке странные формы – крылья? Когти? Клыки? Нет, ничего, что способна вообразить человеческая фантазия, не нашлось в облаке, все было слишком чужим и чуждым.
– Мы будем сражаться, – сказал Йони, и на бледном лице отчетливо выступили скулы и маленький, упрямо сжатый рот. – Мы будем сражаться, мы только не знаем как. Мы ведь еще дети.
Отец Павел положил руку ему на голову, ожидая почувствовать под пальцами колкий ежик, но вместо этого рука его зарылась в жесткие вихры. Взглянув вниз, он увидел, что не Йони стоит рядом с ним, а веснушчатый служка из церкви и что нет никакого холма, а кругом закат, и благолепие, и тонкий малиновый звон колоколов, и прихожане спешат на службу. Вовсе не жаркий, а свежий ветерок треплет листву берез; листочки оборачиваются к ветру самой нежной, самой глянцевой стороной и весело блестят. И носится этот блеск над толпой, и становится все ярче, все пронзительней и никак нельзя его удержать и понять, что же он все-таки такое, этот блеск…

– Вставайте! Ну, просыпайтесь же!
Отец Павел сел и больно врезался головой в потолок. Из глаз посыпались искры.
– Что? Что такое?
Кто-то тряс его за рукав, и, приглядевшись, священник понял, что это щуплый Анджей. Кругом было темно, только в руках у мальчишки светился фонарик-карандаш. Узкий луч света прыгал по стенам, пока не добрался до глаз священника и не ослепил его.
– Да вставайте же. Ваш друг проснулся. Йони хочет, чтобы вы посмотрели.
– Посмотрел? На что?
– Просто идите за мной.
Кряхтя, священник слез с койки и последовал за бегущим впереди проводником. Ноги отца Павла занемели, голова гудела от недосыпа, и пару раз он чуть не врезался в стену. Из темноты скалились какие-то решетки, противогазы подмигивали разбитыми окулярами, торчащая арматура так и норовила зацепить под ребро. Повеяло свежим воздухом, и, пыхтя, священник одолел последние ступеньки, ведущие к выходу из бункера. Анджей снова ухватил отца Павла за рукав и, приложив палец к губам, прошипел: «Тс-с».
За разрушенной деревней чуть серела неровная линия горизонта – значит, до рассвета недалеко. От холода руки священника покрылись мурашками, а зубы невольно клацнули. Анджей потащил его к белеющей в паре шагов от входа куче мешков с песком. Просеменив туда и рухнув на землю, священник обнаружил, что за мешками уже прячутся Йони, Венди и те двое, что с автоматами охраняли бункер. Автоматы и сейчас были при них. Йони обернулся. В сумерках лицо его было еще бледнее, чем днем. Он молча указал священнику пальцем на что-то, скорчившееся на земле в десятке метров от их укрытия. Приглядевшись, отец Павел понял, что это человек. Взрослый. Полковник Жерар.
Полковник стоял на коленях и, похоже, чертил что-то на песке.
– Что он делает? – прошептал священник.
– Мне это тоже очень интересно, – процедил сквозь зубы мальчишка и сделал знак автоматчикам. Те неслышно заскользили в обход мешков и дальше, укрываясь за низким накатом окопов. Девочка последовала за ними.
Йони встал в полный рост. Через секунду к нему присоединились Анджей и священник, и троица направилась к полковнику. Тот был так увлечен своим делом, что не сразу услышал их шаги, а когда услышал, поспешно начал стирать написанное. Анджей ухватил его за руку, только для того чтобы отлететь в сторону и врезаться головой в каменный бруствер.
– Черный песок, – протянул Йони. – Неплохо. Демонские штучки? Кому это и что вы передавали?
Полковник несколько секунд смотрел на Йони и священника, будто что-то прикидывая. А затем потащил из кармана небольшой плоский пистолет. Отец Павел шагнул вперед, заслоняя собой мальчишку. Он сделал это бессознательно, даже не задавшись вопросом – зачем? Йони за его спиной хихикнул. Полковник чертыхнулся – и тут же у него под ногами нарисовалась Венди и ткнула парализатором туда, куда маленьким девочкам тыкать и вовсе невместно. Жерар заорал и рухнул на колени, прижав ладони к ширинке. Сзади набежали автоматчики, и один из них, широко размахнувшись, огрел военного прикладом по голове. То т упал, дернулся пару раз и затих.
Йони оттолкнул священника, подошел к упавшему и прижал пальцы к его шее.
– Живой. Тащите его внутрь. И, Анджи, – он обернулся к черноволосому, который тер разбитую голову и чуть не плакал, – в следующий раз, когда не найдешь оружия при обыске, можешь сразу отправляться в Мегидо.

Отец Павел не хотел присутствовать на допросе. Его уже мутило – и от детей этих, и от полковника, и от затхлого воздуха бункера. И все же он остался. Во-первых, для того чтобы помешать детям взять грех на душу и добить несчастного Жерара. Во-вторых, для того чтобы помешать Жерару освободиться и убить кого-нибудь из детей. В-третьих, он настолько устал, что мысль о необходимости снова карабкаться на нары была ему отвратительна.
Связанного полковника прикрутили к стулу изолентой, предварительно тщательно обыскав. Куртку и майку с него содрали, и в желтом свете отчетливо видны были расплывающиеся под ребрами кровоподтеки. «Детишки знают свое дело, – мрачно подумал священник. – Какие там демоны? Лет через пять-шесть демоны покажутся сладким сном, когда эти полезут из своих нор». Мысль отдавала ересью, но отцу Павлу было уже все равно. С трудом передвигая ноги, он взял со стола кружку с водой и подошел к полковнику.
Когда священник приблизился, Жерар поднял голову и сощурился на него.
– Вот, – сказал отец Павел, поднося к губам избитого кружку и чувствуя себя последним идиотом. – Вам, наверное, хочется пить.
Кровоточащие губы дрогнули. Полковник набрал в рот воды, прополоскал и длинно сплюнул на пол красным. Затем он снова поднял глаза на отца Павла и прошипел:
– Вытащи меня отсюда.
– Что? – Священнику показалось, что он ослышался.
– Вытащи меня отсюда.
Отец Павел замотал головой:
– Как? Вы в своем уме? Выход сторожат автоматчики. Даже если мы выберемся из бункера, весь склон простреливается.
– Вытащи меня отсюда, – в третий раз повторил полковник, странно налегая на «с» и «щ».
И снова мир отца Павла раздвоился. Одна его часть с изумлением наблюдала, как вторая с легкостью разрывает толстый слой изоленты («Как? Это невозможно!»), отдирает полковника от стула («Я же только что едва на ногах стоял!») и волочит к двери.
От двери закричали. Полковник тоже заорал, и крик его громом отдался в голове отца Павла. Точно над ухом, казалось, прострочила автоматная очередь, и что-то мягко толкнуло отца Павла в грудь, еще и еще раз, и тонкий девичий голос провизжал: «Вы что, не видите, это же дроид! Выключите его! Да врубите же заглуш…» В висках негромко щелкнуло, и свет для отца Павла померк.

На сей раз околицу окружили вязы. Темная их листва навевала сон. Неподалеку журчала вода. Солнечные пятна пробивались сквозь зелень и плясали на сомкнутых веках отца Павла.
Священник открыл глаза. По тропке двигался крестный ход с иконой Божьей Матери. Отец Павел знал наверняка, что ход движется к проруби, потому что нынче Крещенье – а какое Крещенье без купания? То, что на реке вовсе нет льда, не казалось ему странным, ведь во сне и не такое бывает. Священник не мог лишь понять, что за чудный свет мигает над толпой, и блестит, и струится, и вырастает в огромный, с неба падающий луч. Луч достиг синевы, и высо´ты разверзлись, и отец Павел едва не закричал от радости. Так вот оно что, вот он откуда, этот небесный свет – то волшебный град Иерусалим плывет над толпой. Слезы восторга выступили у священника на глазах – и в тот же миг он осознал, что никакое это не небо, а крышка дисковода, и сверкающий луч – это луч лазера, записывающий информацию на диск.

Неподалеку от разрушенного поселка в землю врезался самолет. Врезался, но не взорвался почему-то и не сгорел, а так и остался торчать из песка, задрав к небу хвост. К этому-то хвосту и прикрутили полковника. Висел он вниз головой, руки были разведены в стороны, и отец Павел подумал, что все это напоминает кощунственную карикатуру распятия. Темная кровь прилила к лицу привязанного. Он задыхался. Когда отец Павел подошел ближе, полковник приподнял голову – наверное, зрение ему удавалось сфокусировать с трудом. Только голос его звучал по-прежнему насмешливо:
– А, кибернетический падре. Пришел посмотреть, как я отдаю концы? Или, может, исповедовать меня хочешь?
Отец Павел уселся на камень под крылом самолета. В тени крыла было прохладней, а на солнце воздух уже вовсю слоился и плыл миражами.
– Исповедь еще никому не помешала.
Полковник закашлялся. Отдышавшись, он спросил:
– Что ж ты не остался с детишками? – И, не получив ответа, продолжил: – Я их сто раз предупреждал, что эта затея с генмодификацией боком выйдет. Надо было, как раньше, сбрасывать обычных голожопых младенцев. Эти лопались, как сливы, особенно если в задницу им засунуть хороший заряд взрывчатки. Говорю тебе, падре… – Тут он попытался вывернуть шею так, чтобы взглянуть на священника, а когда ему это не удалось, рассердился: – Что это ты там расселся? Это, в конце концов, невежливо. Я с тобой разговариваю.
Священник усмехнулся:
– Опасаюсь, что вы опять начнете ловить меня на код.
– Очень смешно. – Полковник сердито заперхал. – Гаденыши отобрали у меня карточку. Без нее я хоть дуэтом петь могу – тебе ничего не сделается.
Отец Павел повертел в руках войскарту. Интересно, куда полковник ее запрятал, да так основательно, что обнаружили ее только после третьего обыска? На одной стороне карточки была довольно грубая голографическая модель цепочки ДНК, на другой – фотография полковника, имя, должность и название компании. «Джинтроникс». Корпорация по производству трансгенов и андроидов, как объяснили отцу Павлу наверху, в бункере. Тот, кто называл себя полковником Жераром, был тестировщиком компании. Проверял новые модели в полевых условиях.
– Скажите, полковник… Я буду называть вас полковником, так мне привычней. В чем была блестящая идея? Сделать похожего на человека робота, набить его голову фальшивыми воспоминаниями…
– Не «похожего на человека робота». Что ж ты так о себе, падре? – Полковник усмехался. В перевернутом виде усмешка выглядела жутковато, будто он скалился лбом. – Не похожего на человека, а человека с железным скелетом, большим запасом прочности и твердыми моральными установками. Видишь ли, падре, даже лучшие из этой вашей духовной академии пасовали перед демонами. Попросту говоря, зашли мы к бесам самого святого праведника или укуренного торчка с ближайшей помойки – разницы никакой. А вот ты – другое дело. Ты, святой отец, всегда будешь выбирать то, что правильно, и делать это совершенно сознательно и добровольно.
– Выбирать? Между чем и чем? Жить в мире, где взрослые посылают детей умирать вместо себя, или в мире, где дети поедают трупы своих наставников?
– Что, не нравится? – Полковник снова заперхал, и священник не сразу сообразил, что Жерар смеется. – Не хочется выбирать? Ну тогда иди к демонам, может, они предложат третью альтернативу.
Видно было, что полковнику все труднее говорить. Темная кровь душила его. Сосуды в глазах полопались, и роговица отливала красным. Он дернулся, натягивая веревки, попытался приподняться и снова бессильно стукнулся головой о фюзеляж. Священник смотрел на него и никак не мог понять, почему этот недобрый, злоязычный и наверняка продажный человек намного ближе ему, чем те, в бункере. Неужели дело в возрасте? Но что значит возраст для андроида? Может, он только позавчера сошел с фабричного конвейера, а все остальное – ложь, фальшивка, голограмма, столь же грубая, как рисунок на карточке.
Между тем полковник все-таки ухитрился извернуться в своих веревках и глядел теперь прямо на священника:
– Хочешь загадку, падре?
– Нет.
– А я все равно загадаю. Вот послушай. Рядом с Христом распяты были два разбойника. Одного звали Дисмас, второго Гестас. Дисмас перед смертью раскаялся в грехах, а Гестас до конца сыпал богохульствами. Вопрос: кого из них Господь взял с собой на небо?
– Дисмаса.
– Нет.
– Гестаса?
– Нет. Никого. Ответ – никого. – Полковник расхохотался, и смех его тут же перешел в удушливый кашель. И без того распухшее лицо налилось багровым. Он кашлял, задыхался и все еще продолжал кашлять, когда отец Павел разрезал веревки и стащил его вниз.
Стоять полковник не мог, и некоторое время эти двое покачивались, вцепившись друг в друга. Отец Павел уже знал, что, упрись он как следует ногами, его не сдвинет с места и река, прорвавшая плотину, – и все же он качался, как пьяный, как брат, поддерживающий брата.

Пустыня звенела, словно раскаленный железный лист. Воздух был чист и сух и впитывал воду, как губка. За пять часов ходьбы полковник утерял, казалось, половину веса. Неподалеку от поселка они наткнулись на полузасыпанный песком труп. При трупе были винтовка и рюкзак, а в рюкзаке, увы, ни еды, ни фляги – зато, к вящей радости Жерара, нашлась вскрытая пачка сигарет. Заодно он содрал с покойника куртку, и это было кстати – под жгучим солнцем кожа полковника уже приобрела нездоровый томатный оттенок. Отдать винтовку отцу Павлу Жерар отказался.
– На кой тебе винтовка, падре? Ты же все равно стрелять не умеешь.
Так он и шел сейчас, тяжело загребая ботинками песок и пошатываясь под грузом.
Когда стало ясно, что еще немного – и священнику уже придется тащить не только винтовку, но и самого полковника, впереди замаячил поросший кустарником холм. Со вздохом облегчения спутники рухнули в тень безлистых, но густо переплетенных веток. Жерар достал сигареты, затянулся и блаженно закрыл глаза.
Священник смотрел в перечеркнутое сучьями небо.
– Странно, что нету демонов.
Полковник повернул к нему голову:
– Нашел по кому скучать. Иди на восток, – он ткнул сигаретой за спину, – будут тебе демоны.
Отец Павел поглядел на восток, куда тянулись вдоль горизонта дымные столбы. Может, это был не дым, а черный мелкий песок. Это напомнило священнику о минувшей ночи.
– Что вы там передавали?
– Когда меня ребятишки застукали? Координаты нашим бомбардировщикам. Надо выжечь гнездо, пока гаденыши не расползлись по всей округе. – Жерар проверил часы и поморщился. – Что-то они не спешат. Еще немного прохлопают ушами – и ищи ветра в поле. – Сощурившись, он выдохнул сигаретный дым. Серые клочья уцепились за ветки, а потом выправились и тоже медленно, но неуклонно поплыли на восток.
– Странно. Ветра нет.
Тестировщик пожал плечами. До непонятных особенностей здешней тяги ему, похоже, не было дела.
– Кем вы работали до войны? – спросил отец Павел.
Полковник сел, подтянув под себя ноги.
– До войны? До войны у меня была компьютерная фирма.
– А потом?
– А потом я начал играть и разорился вчистую. После этого меня бросила жена – и я так разозлился, что решил стать профессиональным игроком. И стал, даже выиграл парочку турниров. – Заметив недоумение на лице священника, он пояснил: – Покер. Знаешь?
Священник покачал головой.
– Ни хрена ты не знаешь. Короче, построил я себе дом, снова женился. Софи была красавица, но дура редкая. А я ее любил. Мы в очередной раз поссорились, и она укатила на побережье. В Син-Крик.
Священник снова непонимающе нахмурился, и полковник добавил:
– Первое место, где прорвались демоны.
– Она погибла?
– А ты как думаешь? – Сигарета в руке полковника догорела до фильтра, но он не замечал. – Потом началась заваруха, и я вступил в Легион и дезертировал через месяц, и еще через два меня прихватили. А уже в тюрьме ко мне подкатили ребята из «Джинтроникс» и предложили работать на них. Я согласился. Вот и вся история. Немного длиннее твоей, святой отец, но такая же идиотская.
Небо над горизонтом прорвалось, и на пике звуковой волны пронеслось звено бомбардировщиков. Они летели туда, откуда пять часов назад ушли полковник со священником. Жерар проводил их взглядом и махнул рукой:
– Поздно. Ладно, пусть хоть этот чертов бункер разнесут, одной норой у сучат будет меньше.
Минутой позже земля дрогнула, и еще через некоторое время донесся глухой гул разрывов. А потом грохот бомбежки перекрыл резкий стрекот из-за холма, и прямо над ними проплыло грязно-серое брюхо вертолета. Отец Павел вскочил. Полковник схватил его за рукав и закричал: «Не надо!», но отец Павел легко освободился и побежал за вертолетом.
– Эгей! Эге-гей! Мы здесь! Заберите нас отсюда!
Он бежал, размахивал руками и орал в полной уверенности, что вертолет сейчас улетит и они снова останутся в пустыне одни.
Однако вертолет развернулся. Серая стрекоза зависла над землей в нескольких метрах от отца Павла, так близко, что он видел молодые лица двух летчиков в кабине и одинаковую раскраску их шлемов. А потом сквозь стрекот пробился другой звук, и в грудь отца Павла ударило. Сначала он с недоумением глядел, как пули вырывают куски одежды и плоти, обнажая тускло блестящий металл. А затем развернулся и побежал. Первые несколько шагов он бежал к холму с кустарником, но почти сразу сообразил, что так выведет безумный вертолет прямо на полковника, и снова развернулся, и понесся по равнине, высоко вскидывая ноги. Иногда фонтанчики пыли вспухали рядом, а иногда пули тыкались ему в спину, ласково, как щенки. Он петлял, уклонялся, стараясь держаться как можно дальше от холма. Вертолет с веселым жужжанием следовал за ним. Наконец летчикам надоело гоняться за неуязвимой дичью, и сзади послышался свист. Отца Павла ударило намного сильнее, он ощутил жар и страшную боль в затылке. Его развернуло, приподняло и швырнуло на землю в облаке пыли.
Сначала он лежал неподвижно, потом завозился и с трудом перевернулся на спину – как раз вовремя, чтобы увидеть, как полковник выскакивает из кустов и вскидывает к плечу винтовку. «Не надо», – пробормотал отец Павел, но полковник уже выстрелил, вертолет дрогнул и пошел вниз по наклонной кривой. Но все же прежде чем грянуться на землю и исчезнуть в хризантеме взрыва, он успел выпустить вторую ракету.
«Не попади! – взмолился отец Павел. – Господи, сделай так, чтобы он не попал».
Однако ракета попала в цель. Когда отец Павел, хромая, подбежал к холму, его встретила курящаяся пасть воронки. В воронке крутился дым, и видно было погнутое ложе винтовки и какие-то тряпки, а больше ничего не было. Ничего и никого. Отец Павел бессмысленно ощупал края ямы, покачал головой – шея двигалась с трудом, – перекрестился и начал:
– Господи, упокой душу раба Твоего…
Но, так и не договорив молитву, он сел на землю рядом с воронкой, закрыл руками лицо и заплакал.

Отец Павел шагал на восток. Неизвестно, сколько часов, или дней, или недель длилось его путешествие. Сначала он был один, но позже заметил, что по сторонам следуют другие. Другие двигались странной, дергающейся походкой, подволакивая ноги и наклонившись вперед, будто их тянули за привязанные под ребрами нити. Только спустя некоторое время отец Павел понял, что идущие по сторонам мертвы. Казалось, серый песок пустыни раздался и пошел волной, сгущаясь в человеческие формы. Мертвецы были разными – и высохшие, непонятно как державшиеся вместе скелеты, и совсем свежие, с рваными ранами, с язвами, с белыми глухими лицами. Отовсюду неслись шелест и равномерное шарканье. Отец Павел не испугался, потому что и сам не слишком отличался от мертвеца. Обожженная взрывом спина зудела – то ли там заживали раны, то ли отгнивала последняя плоть, – но не это интересовало священника. Его взгляд притягивала крепость на невысоком холме. Пустые глазницы мертвецов тоже неуклонно смотрели туда. «Ме-ги-до», – шелестело над толпой.
Мегидо.
Желтый камень стен зарос сорняком, но крепость не казалась разрушенной. Точнее, разрушена она когда-то была и, возможно, даже погребена под землей, но некая сила снова вытащила на свет перекрытия и бастионы, перемешала и расставила в одной ей понятном порядке. За первым рядом укреплений следовал второй, а дальше уже громоздилось основание башни.
Вместе с потоком мертвых священник проследовал мимо странных построек – кусков кладки, склонившихся под невероятным углом и не отбрасывающих тени, врытых в землю колонн, гигантских крылатых барельефов. Никто не пытался преградить ему дорогу, и вскоре он вышел на площадь. Здесь мертвые устремились направо, к башне. Слева, на покрытом растрескавшейся и выцветшей мозаикой пятачке, маячило несколько высоких силуэтов. Приглядевшись, священник понял, что стоявшие там не были людьми. Выше человеческого роста, и, если смотреть внимательно, они становились еще выше, колебались, менялись. Темные узкие лица, продолговатые овалы глаз, движения скорее насекомых, чем людей. Многосуставчатые конечности поводили, шарили в воздухе, будто дирижировали огромным слаженным оркестром. Пока отец Павел смотрел, один из них отделился от группы и приблизился к священнику. Походка его была мягкой, будто демон не шагал, а стелился в воздухе – только что был там и вот уже здесь. Длинная – ладонь? щупальце? коготь? – опустилась на плечо отца Павла. От демона тонко пахло сухой травой, пылью и копотью. Священник попятился, и тогда темный образ заколебался, растворяясь в воздухе. Через мгновение перед отцом Павлом стоял невысокий человек в просторной полотняной рубашке, с печальными глазами на смуглом узком лице. Ветер отдувал от лица его длинные волосы, хотя вокруг не было ветра.
– Натаниэль?
– Натаниэль был одним из малых моих. Имя мне – легион.
Голос его шелестел, и щебетал, и пощелкивал, сливаясь из многих голосов.
Демон снова положил руку на плечо отца Павла, и на сей раз это была обычная рука, с загорелой кожей и бледными полосками ногтей.
– Я вижу, ты устал, и болен, и в смятении.
Если хочешь, я отвечу на твои вопросы.
Мысли ворочались в голове священника тяжело, будто неточно сцепленные колеса часового механизма. Он подумал и спросил:
– Что вы строите?
– Лестницу. Мы строим лестницу.
Священник оглянулся. На древних черных обломках, на выступивших из-под желтого известняка слоях базальта возвышалась башня. За исключением первых, каменных, уровней башня строила сама себя. Мертвецы карабкались на плечи своих предшественников, текли вверх непрерывным серым потоком, и цепочка их уже уходила за облака.
– Почему здесь?
– Здесь Иаков увидел ступени, ведущие в Рай, и восходящих и нисходящих по ним ангелов. Здесь ближе всего от земли до неба.
«И снова мне врут, – устало подумал отец Павел. – Господи, да сколько же можно – почему мне всегда и все врут?»
– Зачем вы рветесь туда?
– Мы хотим вернуться.
Священник снова оглянулся на башню и задал последний вопрос:
– Что случится с нами, когда вы вернетесь?
Перед тем как ответить, демон помолчал, шевеля губами. По лицу его катились волны. Оно непрерывно менялось, как поле клонящейся под ветром пшеницы.
– Многие погибнут. Нам не нравится тот мир, что создал Он. Его пресловутая свобода воли наделала много бед, и творение до´лжно исправить. Многие погибнут, но многие, подобные тебе, останутся.
– Киборги?
– Киборги, люди и любые существа, склонные к добру и порядку. Разве ты не стремишься к тому же?
Отец Павел не нашелся, что ответить. Демон улыбнулся почти ласково и убрал руку с его плеча.
– Нам надо закончить работу. Ты волен идти. Ступай куда хочешь.
Священник проводил демона взглядом. Когда тот снова встал рядом со своими собратьями, отец Павел зашагал к башне.
В тени базальтовых стен было очень холодно. Отца Павла пробрала дрожь. Отчаянно хотелось развернуться и уйти прочь. Спуститься с холма и блуждать по горячей пустыне, пока все не кончится. Вместо этого он передернул плечами и шагнул под грузные своды.

Внутри было еще холоднее, но в центре неровным пятном лежал свет. Сверху доносилось царапанье и сыпались мелкие камешки, песок и труха. Мертвецы трудолюбиво карабкались ввысь. Задрав голову, отец Павел увидел огромную, сужающуюся воронку и вообразил, что стоит в глазу смерча.
Прохладные стены покрывала резьба. С удивлением священник понял, что это не просто поднятые из земли базальтовые глыбы – нет, это уже было когда-то постройкой, древней, но явно человеческой. Буквы греческого алфавита, латынь, клинопись. Отец Павел хмыкнул. Сколько музеев пришлось им ограбить, чтобы притащить сюда эти камни? Или не нужно было никакого ограбления, просто стены башни дремали в земле и ждали своего часа?
В центре зала стоял столб, и от него тянулись балки, поддерживающие верхние ярусы. Отец Павел подошел ближе. Поверхность колонны была гладкой и черной. Ни трещинки, ни метки, ни самой тонкой царапины. Тускло блестящий камень больше походил на кость – ни дать ни взять, острие гигантского гарпуна пробило горло башни и вонзилось в ее нёбо.
Священник приложил к колонне руку и ощутил дрожь и далекое гудение, словно сама земля напрягала плечи под тяжестью столба. Он надавил сильнее. Уперся уже обеими руками, а потом прислонился к столбу спиной и начал отталкиваться ногами. По лбу его градом катился пот. Вспомнилась легенда о Самсоне, и отец Павел даже потянулся к затылку, будто ожидал нащупать там отросшие пряди – но рука его наткнулась только на измазанный кровью металл. Он еще поднажал, и ему показалось, что столб поддается. Чуть-чуть, едва заметно. От площади донеслись резкие голоса – гортанное, щелкающее наречие, в котором было мало человеческого. Отец Павел понял, что надо спешить. Он напрягся, выплескивая в последнем усилии всю злость, и горечь, и тупую усталость последних дней. Столб задрожал. Наверху затрещало, и об пол грохнулся кусок базальта. «Еще немного», – сказал себе отец Павел и надавил, уже за пределом собственных сил. Плоть рвалась с глухим чавканьем, обнажая острый металл. Столб зашатался. Сверху посыпался мусор, и с визгом пронеслось что-то огромное, огрело священника крылом и сгинуло под рассыпающимися обломками. Балки хрустнули, и башня начала проваливаться сама в себя, увлекая миллиарды мертвецов, и воздух, и камень – и все это с грохотом рухнуло на священника, погребая его под собой.
Некоторое время железо еще держалось, а потом ребра прогнулись. Сплюснулась коробка черепа, гася жизнь и память. Но умирающему отцу Павлу казалось, что это колокол гудит, сзывая прихожан к вечерней молитве.
Это колокол. Колокол…

Седьмое доказательство

Этот мир облечен в пустоту,
Понимаешь, ту,
Что внутри и со всех сторон.
Борис Херсонский «Записки ересиарха-2»

Мальчику было от силы лет одиннадцать–двенадцать. Маленький, тощий, бледное лицо, под глазами синяки. На земле он меня ни за что не утащил бы, эдакого амбала, да еще и с немаленьким ноутбуком через плечо.
– За кого отрабатываешь?
Мальчишка вздохнул и передернул плечами.
– Не хочешь говорить – не надо. За разговором дорога короче, но твои секреты – только твои.
Паренек сдул со лба светлую прядку и застенчиво выдал:
– За мамку. Она отца топором убила.
Я присвистнул. Пригляделся внимательней:
– И тебя за компанию?
Мальчишка вздрогнул:
– Нет, что вы. Мамка добрая. Она за меня заступилась. Отец меня бил, ну она топор в сарае схватила – и того. Она не хотела. Я уже позже, в детдоме, от пневмонии…
Все с ним было понятно. Рядовой клиент.
Повкалывает еще пару лет, и переведут его мамку в Чистилище. А мальчишку наверх. Если, конечно, не надумает потом выручать батьку. Я окинул парня привычным оценивающим взглядом. Сам я такими делами давно не занимался, но любой из младших сотрудников ухватился бы за него всеми когтями. Легкое, приятное дело.
Я поправил ремень ноута и взгромоздился пацану на плечи. Тот стоически промолчал, хотя видно было – тяжело.
– Ну что, тронулись?
И мы тронулись.
Не знаю, с чего Данте наш Алигьери вообразил, будто дорога из Ада в Чистилище напоминает удобный, чуть ли не асфальтом крытый серпантин. Как бы не так! Гладкая обсидиановая поверхность горы – с моими копытами я бы и сантиметра не прополз. Однако мальчишка поднимался медленно, но верно, покряхтывая временами под немалой тяжестью. На что опирались ноги в стоптанных сандалиях – бог весть. Но он шел. Мне бы здесь ни за что не пройти. На то, впрочем, и было рассчитано.
Я задрал голову, вглядываясь в низкие облака. Из-за них все явственней сочился свет – свет, неприятный моим глазам. Пришлось вытащить из нагрудного кармана очки. Я как раз полировал платком стекла, когда малахольный Вергилий замедлил шаг.
– Скажите, – маленький возчик подо мной едва ощутимо вздохнул, – а если я за папку отработать захочу – это сколько еще таскать?
Я улыбнулся. Хорошо, что мальчик не видел этой улыбки.

Явившийся сверху был мне неприятен. Я помнил его по парочке недавних процессов. Эдакая серая мышка, трудолюбиво грызущая судьбой заповеданный сыр. При том что я знал его биографию и была она довольно красочной. Правозащитник. Пару раз отсидел, был безжалостно бит и полицией, и толпой тех, кого он пытался защитить. Обыски. Аресты. Психушки. Жена не выдержала и покончила с собой. Сына однажды ночью нашли в проулке с перерезанным горлом и запиской, адресованной папаше, – записка была приколота к левому соску малыша. А папаша все тянул эту лямку, упрямая рабочая скотинка в плену собственных заблуждений. Впрочем, наверху это называется идеалами. Ему даже недостало сил последовать за женой, и умер он банально, в больнице. Кажется, ему сломали позвоночник и какая-то добросердечная медсестра отключила систему жизнеобеспечения.
– Здравствуйте, Анатоль.
Мой собеседник опирался на костыль. Глянув на длинную лестницу, ведущую вверх, я мог только позавидовать его мужеству. Верхние услугами перевозчиков не пользовались.
Я заглянул ему в глаза. За тонкой вуалью их  вечного показного доброжелательства весьма ясно читалось то, что он обо мне действительно думал: адвокат дьявола, защитник насильников и убийц, богатеньких сыночков усталых родителей, вздумавших прогулять наследство еще при жизни – о, какое веселье ждало их здесь! Да, там, на земле, я был одним из лучших. Как, впрочем, и он.
– Приветствую, Микаэль.
Он чуть заметно поморщился:
– Можете называть меня Майклом. Это ведь привычней вам, так?
Я посмотрел на его протянутую руку. Пальцы не дрожали. Ладонь узкая, но не слабая. Что ж. Мое пожатие было, возможно, чуть крепче, чем того требуют приличия, однако он и не моргнул.
– А теперь, если мы покончили с церемониями, давайте перейдем к делу. – Он открыл потертую папку. Наверху не слишком доверяли новой технике.
Я хмыкнул и щелкнул по клавише, высветив на экране ноутбука нужные файлы.
Грашко Йововиц. С фотографии глядело молодое, но уже изможденное лицо. Глаза в лучиках морщин. Упрямо сжатые губы. Желваки на скулах. Да, не похож на тех христосиков, которых обычно привечают наверху. Светлый взгляд прирожденного убийцы.
– Я бы поставил диагноз уже по физиономии. Он смотрит так, будто готов спалить весь мир. И сожрать пепел.
Майкл-Микаэль слабо улыбнулся:
– Не ожидал от вас такой эмоциональности… коллега. Мы судим не по лицам.
– Да, понимаю. Что ж… – Я развернул ноут экраном к нему. – Вот фотографии. Будете смотреть?
Глаза моего собеседника потемнели. По мере того как он пролистывал изображения, вертикальная морщинка на его лбу становилась глубже. Немудрено. Верхние не любят такого. Если честно, и я от этого фоторепортажа был не в восторге.
Маленькая горная деревушка. Фотограф, параллельно работающий на западный телеканал – уж не «Континентал джеографик» ли? – особенно постарался запечатлеть изломанную линию хребтов и ползущий вверх по склонам кустарник.
Рассвет. Длинные тени тополей. Ветки крайнего тополя обуглены – как видно, пожар перекинулся и на деревья. Дымящиеся тряпки. Мусор. Изломанный черный зонтик на первом плане. Ближе. Среди обгоревших камней бродят военные в форме НАТО. Голубые береты миротворцев – единственное пятно цвета в этом царстве серого и черного. Ближе. Обугленная рука. Почерневший железный костыль. Черное и красное, задранные к небу копытца овцы. Скрюченное тельце ребенка. Рядом его мать, остатки цветастого платка странно сплавились с почерневшей кожей. Женщина в темной косынке: мусульманка. Рвется из рук военных, рот перекошен в крике – нашла кого-то из своих? За сгоревшим сараем гора трупов. Этих расстреляли, но почему-то не кинули в пламя, оставили тлеть на жарком августовском солнце. Мухи. Снова бьющаяся в истерике женщина. Пустые дома деревушки. Скользящие по площади тени облаков – пока шла съемка, время перевалило за полдень.
– Впечатляет?
Микаэль потер переносицу и взглянул на меня:
– Зачем вы мне это показываете?
– Человек, который ответственен за уничтожение деревни, находится у вас.
Правозащитник поглядел на меня как на чокнутого, а потом медленно покачал головой:
– Этого не может быть.
– У нас есть сведения. Свидетельские показания. Не угодно ли изучить? – Я вынул из того отделения сумки, где обычно обретаются провода от ноутбука, пачку листков и передал ее через стол.
Микаэль мельком проглядел бумаги и закрыл папку. Он побарабанил пальцами по столешнице и раздумчиво произнес:
– Послушайте. Вам отлично известно, что это невозможно. В силу определенных причин… определенных физических законов, если вам угодно… виновник подобного… – Он старательно не глядел на экран. – Просто не мог попасть к нам. Очевидно, что господина Йововица оболгали.
Я обаятельно улыбнулся:
– Майкл, друг мой. Вам  отлично известно, что в силу определенных… хм-м… физических законов… проходящие по нашему ведомству не могут лгать. Я предпочел бы устроить очную ставку. Когда вам будет удобно доставить господина Йововица на нейтральную территорию?
Микаэль не смотрел на меня. Он смотрел в окно, перечеркнутое частой решеткой: серые квадратики, черные отрезки. Даже этот скудный свет был для меня слишком ярким.
– Боюсь, мы не сможем вам посодействовать. Грашко Йововиц не спустится.
– Ему необходима помощь? У нас есть несколько…
– Ему необходим покой. – Голос правозащитника стал неожиданно жестким. – Он достаточно настрадался при жизни. Вдобавок мы в курсе, насколько нейтральна эта территория…
– На что вы намекаете? Всякий находящийся здесь отбывает срок заслуженного наказания…
Микаэль быстро взглянул на меня и отвел глаза:
– Я не собираюсь соревноваться с вами в казуистике, да мне это и не по силам. Меня уполномочили сделать вам встречное предложение. Мы готовы принять вас или вашего свидетеля наверху.
Я засмеялся.

Упакованный в бутылку из непрозрачного стекла свидетель давил мне на поясницу, безобразно распирая карман штанов. Как Прик Вендерс, мой непосредственный начальник, дал добро на эту авантюру – уму непостижимо. Неужели их действительно так заинтересовал несчастный убийца Йововиц?
Голос в трубке был чертовски настойчив: «Мне нужен этот парень, Анатоль. Если тебе придется для этого обзавестись крыльями и удостоверением Михаила-архистратига, делай. Мне не важно, как ты добудешь его, но ты сделаешь это и принесешь мерзавца упакованным и готовым к употреблению. Много времени это занять не должно, а я тебе пока выпишу двухнедельный отпуск и курсы реабилитации. Если понадобятся, конечно».
Еще как понадобятся.
Я сидел, судорожно вцепившись в плечи нового носильщика. Странно – сидеть на мальчишке было довольно удобно, при том что он не доставал и до плеча Микаэля. Мешала даже не хромота правозащитника – хотя при каждом шаге я съезжал вправо и вынужден был цепляться все сильнее, – а проклятое чувство неуверенности. Мне казалось, что еще секунда – и Микаэль стряхнет меня вниз, и я загремлю по скользким ступенькам… Никогда прежде не замечал у себя страха высоты.
– Еще немного.
Я крепче зажмурился. Проклятый хромой урод! Хоть бы он не споткнулся…
Микаэль тяжело дышал, будто с каждой ступенькой подъем давался ему все труднее. Логично, учитывая, что  он тащил на себе. Насколько же праведен был негодяй при жизни, если сейчас он способен… В эту секунду облака расступились, и в глаза мне сквозь мгновенно опрозрачившиеся стекла очков ударил такой чистый, такой свирепый и неистовый свет, что я закричал от боли и выпустил когти. Плечи Микаэля задрожали, и я ощутил, что соскальзываю. А затем на меня рухнула благословенная темнота.

Сумрак. Прохладная повязка на глазах.
– Вам уже лучше?
Я резко сел, так что полотенце соскользнуло с моего лица и шлепнулось на колени. С трудом фокусируя взгляд, я осмотрелся. В глазах все еще плясали цветные круги, но обстановку комнаты разглядеть удалось. Потертый диван, на котором я лежал, стол и два простых деревянных стула. Небогато. Ставни, слава всему сущему, были плотно притворены. Неяркий электрический свет. Щадящая атмосфера. М-да.
Я обернулся и встретился взглядом с правозащитником. Тот стоял в изголовье со свежим полотенцем. С полотенца капало на пол. Я автоматически указал вниз и сказал:
– Капает.
Этому полу, впрочем, уже ничто не могло повредить. Я усмехнулся:
– Надо как-нибудь пригласить вас в гости. Интересно, понравится ли вам моя квартира.
– Я бы навестил вас с удовольствием, но спускаться мне даже труднее, чем подниматься.
Все понятно. Проклятый сухарь.
Я покосился на выступающие на плечах Микаэля горбики перевязок. Их не мог скрыть даже толстый свитер.
– Здо´рово я вас отделал? Извините, это от неожиданности.
– Ничего страшного. – Он вдруг улыбнулся. – Однажды мне по делу пришлось заглянуть в Лимб, и я наткнулся там на гарпий. Поверьте, ощущения были на порядок сильнее.
Я представил это зрелище и не смог сдержать ответной улыбки.

Очную ставку мне устроили в тот же день. Наяву Йововиц еще больше походил на Христа, чем на фотографии. Возможно, тому немало способствовали негустая светлая бородка и инвалидное кресло.
– Градовцы? – Он нахмурился.
– Маленькое белославское село. Как раз на границе Требской Краины. Вы проходили там с отрядом летом девяносто шестого года.
Герой войны за независимость либо был прирожденным актером, либо сжигал деревеньки каждый божий день. Наконец лицо его прояснилось:
– Да, Градовцы. Маленькая такая деревушка. Помню. Там к нам присоединился отряд Лешека Ставойты. Мы еще здо´рово выпили по этому случаю… – Он рассеянно улыбнулся.
Я вздохнул. Когти так и чесались. Внизу и даже в Чистилище – прав был Микаэль, ох прав – мы бы с ним так не церемонились.
– Значит, вы абсолютно не помните, как заперли более сорока жителей деревни в сарае неподалеку от мечети и сожгли, а остальных расстреляли?
Удивление в светлых глазах было подлинным:
– Вы ненормальный?
Я выставил на стол бутылку. Проклятый Ставойта даже здесь, в подвале, не желал вылезать. Голос его из-за стекла звучал приглушенно.
– Лешек Ставойта, пятьдесят девятого года рождения, поселок Друзь?
Бутылка поддакнула.
– Опишите, пожалуйста, в подробностях, что вы нашли пятнадцатого августа девяносто шестого года на месте вашей предполагаемой встречи с полевым командиром Йововицем.
Бутылка заговорила.

Я вышел покурить. Микаэль вышел следом за мной. Он глядел на меня с сожалением.
– Гаденыш все отрицает.
– Не смейте называть Йововица гаденышем. Молчание – его право.
Я поглядел в комнату сквозь тонированное стекло. Противоположная сторона была непрозрачна. Интересно, откуда у них тут специально оборудованные комнаты для допросов? Или не так все гладко в датском королевстве?
– У нас есть кадры спутниковой съемки. В село вошел отряд численностью около тридцати человек. Один бронетранспортер. Это соответствует тому, что было на тот момент у Йововица. Других отрядов, кроме его и Ставойты, в округе не было. Мы знаем, что Ставойта этого не делал. Вы видели пленку.
– Там не видно лиц.
Я обернулся и уставился на правозащитника. Тот и не поморщился.
– Скажите… Вы серьезно полагаете, что можно стать героем войны, не совершив ни одного противоправного – греховного, по-вашему – поступка?
Микаэль пожал плечами:
– Срок ваших полномочий истекает послезавтра. На вашем месте я бы поторопился.

Я, наверное, уже в двадцатый раз прокручивал запись допроса. На столе передо мной стояла недопитая чашка чая – любезность старины Майкла. К предложенному им же печенью я не притронулся. Если честно, мне серьезно недоставало хорошего антрекота и бутылки вина. Две недели отпуска и курс реабилитации… К черту, плевать на курс. Хороший санаторий, девочки, алкоголь. Я сжал голову руками и уставился на ноут. Что-то тут было…
– Несовпадение в деталях.
Я обернулся. Правозащитник стоял за моим плечом и пристально смотрел на экран.
– Перемотайте немного назад. Так. Слышите?
Ставойта утверждает, что видел следы ног и протекторов только на дороге, ведущей к перевалу. По версии Йововица, они пришли из долины. Где ваша спутниковая запись?
Я лихорадочно защелкал по клавиатуре. В коридоре хлопнула дверь, застучали шаги, и прозвучал детский голос:
– Папа! Пап, ты дома?

Тяжелые шторы были надежно задернуты и наверняка опущены были за ними жалюзи, но я все же время от времени с опаской поглядывал на окно. Мы втроем сидели за столом и хлебали суп. Скудный холостяцкий рецепт, без всяких излишеств: картошка, морковь, лук, макароны. Сверху плавал одинокий капустный лист. Пацану, впрочем, нравилось. Он энергично болтал в супе ложкой, дрыгал под столом ногами. На вид ему было меньше десяти, и все же выглядел он постарше, чем я ожидал. Лицо бледное, но гораздо более оживленное, чем у моего маленького проводника. Младший сын правозащитника. Тот самый, с запиской.
Паренек отнюдь не смущался моим присутствием и то и дело зыркал на меня поверх тарелки. Отец, похоже, сделал ему в коридоре внушение, однако ко второму блюду (тушенные с рисом овощи) пацан не выдержал и с деланым равнодушием поинтересовался:
– Дядя, а вы из Ада?
Микаэль возмущенно цыкнул на него. По-моему, зря. Откуда еще может явиться двухметрового роста хлыщ в костюме с иголочки и с длинными вертикальными зрачками?
– Вы насчет мамы?
А вот этого вопроса я не ожидал. Выражение лица Микаэля стало совсем свирепым, а я по-новому взглянул на паренька. То ли заметив мое профессиональное любопытство, то ли утомившись выходками сына, папаша с нажимом сказал:
– Бени, ты наелся? Иди делай уроки.
Мальчишка неохотно слез со стула и поплелся в соседнюю комнату. Я вопросительно заломил бровь.
– А как вы представляли Рай? Зеленые кущи, херувимы с арфами?
– Я не думал, что здесь ходят на костылях. Или разъезжают в инвалидном кресле.
Микаэль разлил кофе по чашкам. Рука его слегка дрожала.
– Это память, Анатоль. Боль и память. Вам не понять – но это то немногое, что у нас осталось. – Он помолчал, потом скупо улыбнулся. – Бени ходит в школу. Да, в школу. Здесь никто его не обидит. Ему есть с кем играть. Он даже подрос немного. Медленней, конечно, чем его брат… но, поверьте, это все, о чем я мечтал. Что же касается Марии… Я знаю, как Бени хочет увидеть мать. Но и он знает, что это невозможно, так что…
– И вы ни разу не пробовали?.. Я не предлагаю вам злоупотребить служебным положением, я просто мог бы поговорить кое с кем из наших…
– Нет.
И снова мне было непонятно – то ли этот сухарь не хотел нарушать правила, то ли он так и не простил не вовремя ушедшую жену.

Я трижды прокрутил пленку со спутника и чуть не разнес несчастный ноут. Конец записи исказили помехи, но начало было вполне отчетливым. Отряд шел из долины. Из долины! Это мог быть только Йововиц. Я еще раз прослушал показания Ставойты. Увидели дым. Зашли в деревню. Обнаружили пожарище. В живых то ли и вправду никого не осталось, то ли добили раненых – тут Ставойта немного юлил.
Вышли из деревни и направились в горы. Наткнулись на солдат Йововица в десяти километрах выше по склону. Те о пожаре ничего не говорили, на расспросы отвечали с неохотой.
– Ну он это! Он, он!
Как же, прах меня побери, негодяй очутился в Раю? Я поднял документы по делу и вновь принялся терзать шевелюру – все  спутники Йововица были здесь. Все как один. Мать, жена – тоже тут, но это-то как раз неудивительно. Однако компания палачей, хладнокровно уничтожившая больше полусотни невинных?.. Бред.

Микаэля я, кажется, разбудил. Он вышел из комнаты, подслеповато щурясь и шлепая огромными не по размеру тапочками. Халат на тощей груди распахнулся, и я успел заметить неприятного вида шрамы. Проследив мой взгляд, правозащитник запахнул халат и суховато поинтересовался:
– В чем дело?
– Мне нужно поговорить с этими людьми.
Я протянул ему список. Микаэль даже смотреть не стал.
– Нет. Достаточно и того, что мы дали вам допросить Йововица.
– Но почему?..
– Нет.
Вероятно, я выглядел оглоушенным – по крайней мере, он смягчился:
– Поймите, Анатоль. У этих людей была нелегкая жизнь. Хотя бы здесь они заслужили покой. Камеры… Допросы… Да посмотрите на меня. Думаете, мне приятно было бы, если б такой, как вы – сытый, холеный молодчик, – удобно расположился бы в кресле следователя и по-хозяйски принялся копаться в моих воспоминаниях? Мне хватило этого внизу. Поверьте, даже меня от вас тошнит, хотя уже успел попривыкнуть. Здесь вам не место, и мучить этих людей я не дам.
Он постоял еще с минуту и, не дождавшись от меня ответа, ушел, плотно притворив за собой дверь.

К утру глаза у меня начали слезиться. Я прокрался в ванную, но глазных капель не обнаружил. На обратном пути мне показалось, что дверь детской приоткрыта. Когда я проходил мимо, в глубь комнаты шарахнулась маленькая тень.
Утро приветствовало меня головной болью и полоской жемчужного света под жалюзи. Я запаниковал и занавесил окно одеялом. Стало спокойней. Мой свидетель в бутылке дремал, оттуда доносилось мерное похрапывание. На кухне засвистел чайник. Я почел за лучшее не видеться лишний раз с Микаэлем и его отпрыском и завтрак пропустил.
В результате моих ночных бдений картинка сложилась странная. Я проштудировал все, что имелось у нас на Йововица и его отряд. До злополучной истории с Градовцами это были обычные разбойники – там заварушка с солдатами НАТО, тут расстрел заложников, ничего, понятно, не доказано. Участвовали они и в штурме Трижницы – и опять никаких записей, кроме скудного списка потерь. Зато после Градовцов… Я протер бедные свои глаза. Збысел Крайнович после объявления всеобщей амнистии стал известным скульптором. Трежко Малец получил стипендию от Женевского университета; премия Брегера за исследования в области ядерной физики. Бражко Спас – нейрохирург. Свен Стефенсон, единственный небелослав в их компании, вообще отправился в Палестину, постригся в монахи и вскоре заделался настоятелем монастыря молчальников в Латруне. И наконец, сам Йововиц. Для начала он объединил разрозненные отряды боевиков в регулярную армию, но вместо того чтобы огнем и мечом пройти по стране, выжигая иноверцев – а этого-то все и ожидали, – он… инициировал мирный процесс. Первым сел за стол переговоров – находясь в положении, когда мог бы диктовать любые условия, пошел на уступки. И это окупилось, о, как это окупилось! Примиритель сторон, спаситель нации, кандидат в первые президенты независимой Белославии. И да, Йововиц наверняка стал бы президентом, если бы чокнутый студентишко не встал на дороге правительственного кортежа и не выстрелил в тонированные стекла ехавшего вторым джипа. Первая пуля убила водителя. Вторая прошила спинку кресла и засела в четвертом шейном позвонке Йововица. Третья разнесла ему череп. Спас умер через десять лет после пожара в Градовцах. Малец – через двенадцать. Крайнович и Стефенсон протянули по пятнадцать лет. Йововиц не прожил и трех. Все они не дожили до старости. Все очутились здесь.
Я захлопнул ноут и выглянул в коридор. Прислушался. В комнатах царила тишина. Кажется, хозяев дома не было. Тишком-бочком я подобрался к телефону, стоявшему в прихожей на небольшой тумбочке. Древний как мамонт аппарат был покрыт слоем столетней пыли. Я вытащил из тумбочки телефонную книгу и принялся изучать номера.
Через пятнадцать минут на коленях у меня лежал аккуратный список. Две фамилии – жены и матери Йововица – стояли сверху. Рядом я отметил адреса. По счастью, обе жили неподалеку, в двух или трех кварталах отсюда. А вот остальные… Сегодняшний день положительно был днем сюрпризов. Все пятнадцать членов отряда, о которых у меня были хоть какие-то сведения, проживали по одному адресу в центре города. Тюрьма? Мои пресветлейшие коллеги засадили героев войны в тюрьму? Или это какой-нибудь санаторий для смятенных душ? Я пожал плечами. После вчерашней комнаты для допросов я уже ничему не удивлялся. Оставалось понять, как мне до них добраться. Средь бела дня, без машины – да и есть ли здесь машины, кроме той, что доставила меня прошлым вечером к допросной?
В прихожей я обнаружил трость, принадлежащую хозяину. Трость была старая, растрескавшаяся, набалдашник ее блестел не от лака, а от долгого пользования. Я протер набалдашник платком. При всей ее неприглядности, трость мне годилась. Из кармана пиджака я достал темные очки и, помолившись всем правнукам Азраила, нацепил их себе на нос. Прогулялся по прихожей, для тренировки обстукивая тростью встречные предметы, и направился к двери. Прикоснувшись к дверной ручке, я закрыл глаза. До калитки как-нибудь дохромаю, а там неужели сердобольные прохожие не помогут бедному слепому… бесу? Я отогнал эту мысль, храбро надавил на дверную ручку и шагнул за порог.
По инерции я успел сделать ровно пять шагов. Спустился с крыльца и почувствовал, как хрустит под ногой гравий садовой дорожки. Затем свет пробился сквозь стекла и сквозь веки, и все затопило красным, невыносимым, жгущим. Я заорал от боли и грохнулся на землю. Палка и очки отлетели в сторону, некоторое время я ползал, мучительно пытаясь их нащупать. Я, наверное, умер бы там – если бы чья-то спасительная рука не схватила меня за шиворот и не подтолкнула вперед, несильно, но настойчиво. Я заполз на крыльцо (горячий бетон опалил мне руки) и головой протаранил дверь. В прихожей я попробовал открыть глаза, но под веками плясали только разноцветные пятна. На четвереньках я поскакал в ванную.
Пару раз наткнулся на стену, стукнулся плечом – и все же нащупал благословенно прохладный край ванны, гладкий фаянс раковины и железный вентиль крана. Я включил холодную воду на полную мощность и с головой нырнул в ледяной рай.
Когда спустя пару минут чехарда на моей роговице утихомирилась и боль в висках чуть приутихла, я решился оглядеться. С выцветшей плитки стекала вода. Я сидел в немаленьких размеров луже, цепляясь за край ванны. По полу тянулись грязные следы, пиджак был безнадежно испорчен и напоминал размокшую сигаретную пачку. А у порога стоял мой спаситель и насмешливо улыбался.
– Бени, – выдохнул я, – почему ты не в школе? Ты следил за мной?
Боги, у меня никогда не было детей – оно, в общем, и к лучшему. Будь Бени моим сыном, я бы наверняка вытянул его ремнем.
Мальчик не был смущен вопросом. Он коротко кивнул – так, что темные кудряшки рассыпались по широкому лбу. «Вырастет упрямцем», – мимолетно подумал я и тут же себя одернул.
– Зачем? Ты мне не доверяешь? Думаешь, я сделаю что-то плохое?
Я бы не удивился согласию, но парень помотал головой.
– Тогда в чем дело?
Бени сел на бортик ванны и задумчиво стукнул по ней ногой. Чугун отозвался глубоким гулом.
– Вам надо выйти, да?
Я подумал и кивнул.
– Я могу вам помочь.
Будь я здешним, наверняка бы умилился и потрепал малыша по головке. Однако здешним я не был, поэтому сразу спросил:
– Что ты за это хочешь?
Парень еще раз пнул ванну и серьезно сказал:
– Я вам помогу, а вы поможете маме.

Мопеда или даже велосипеда у Бени не было. Похоже, здесь все ходили пешком.
– А если далеко? Школа на другом конце города? Или к друзьям заскочить?
– Здесь все близко. Надо только знать, куда хочешь попасть, – оп! – и ты уже там.
Я позавидовал. У нас все дороги длинны и, как правило, лишены приятности. Зато с гужевым транспортом нет проблем.
– А ничего… хм-м… более подходящего… у тебя не найдется?
Бени помотал головой и дернул мое такси за веревочку.
Я с опаской опустился на сиденье большой красной пластиковой машинки. Ноги у меня свешивались по обе стороны, а руль болезненно упирался в живот, однако, как ни странно, игрушка не развалилась.
Очки мальчишка подобрал в саду. Поверх очков я намотал два полотенца и старую простыню, а на все это накрутил одеяло. Со стороны я, должно быть, здо´рово напоминал пожилую арабку, спешащую к вечернему намазу. Очень крупную арабку. Бени вывел меня на крыльцо. Я с ужасом приготовился к боли, но полотенца и одеяло отсекли бо´льшую часть света, оставив слабое красное свечение под веками. Маленькая рука крепко вцепилась в мое запястье. Бени осторожно помог мне усесться. Я поджал ноги как можно выше. Пластиковый корпус подо мной дрогнул, колеса скрежетнули по гравию.
– Поехали!
И мы поехали.
…Город был странно тих. Я привык к вечному шуму Нью-Йорка, к визгу Фриско, к вокалу Парижа и крещендо римских улиц. Я привык к неумолчному гулу, протянувшемуся над нашей бездной, к лязгу и скрежету Чистилища. Здесь было тихо. Шарканье ног. Бег, шлепки легких сандалий. Смех, детские голоса, негромкий разговор взрослых. Шорох колес машинки. Ветерок поигрывал моей чадрой… Кажется, я задремал.
– Приехали. На табличке написано «Госпожа Фани Йововиц».
Мать. Отлично.
– Это большой дом?
– Нет, не особенно. Меньше нашего.
– Хорошо. Помоги мне войти.

В комнате у старушки была старая плюшевая мебель и клетка с попугаем. Госпожа Фани любезно задернула шторы, так что я избавился от своего маскарадного костюма и остался только в очках. Мог бы снять и их, но мне не хотелось пугать хозяйку.
– Ах, и у вас больные глаза? Я уже столько лет говорю, что мне должны выписать очки посильнее, но мой окулист уперся и ни в какую – говорит, носите старые. А у них дужка поломалась, видите? Попрошу Гранека купить мне новые, эти ведь он мне привез еще пять лет назад, а я сказала – куда мне черепаховую оправу, а он – нет, мама, возьми… – Старушка спохватилась и кинулась отодвигать кресла от стола. – Присаживайтесь. Хотите чаю? Я недавно испекла ореховый пирог, и у меня остались вчерашние штрукли…
– Нет, спасибо. – Я прокашлялся.
Бени застыл перед буфетом, завороженно разглядывая кувшинчики из богемского стекла. Госпожа Фани мелко закивала:
– Как хотите, но я все же приготовлю чаю для мальчика, чтобы он не скучал.
Попугайчик в клетке подпрыгнул и отчетливо сказал: «Бражка».
Когда Бени был надежно занят штруклями, оказавшимися чем-то вроде рулета, я уселся в плетеное кресло напротив старушки и развернул записную книжку. Копыта я на всякий случай спрятал под низкий кофейный столик.
– Гранек? Хороший мальчик. Вы, наверное, из газеты? Ко мне часто приходили из газеты, еще когда я жила в старом доме.
Похоже, госпожа Фани была малость не в себе и слабо представляла, какие бездны и выси отделяют ее от «старого дома».
– В детстве он был шалун. Соседи даже жаловались иногда, особенно пани Гражина, эта важная полька. Дети прозвали ее пани Вражиной, и, прости господи, я всегда смеялась – до того это было похоже. Она терпеть Гранека не могла. Говорила, что он повесил ее кошку, – подумайте только, наплести такое. Все потому, что Гранек не здоровался с ней на лестнице. Ну так он не знал польского. Нельзя же требовать от мальчика, чтобы он выучил чужой язык только затем, чтобы здороваться со сварливой старухой… Да, он родился в шестьдесят третьем. Помню, был таким маленьким, врачи в больнице сказали – не выживет. А мой муж Ладош был еще жив тогда – сдвинул брови вот так и говорит: «Как не выживет? Мой сын будет богатырем!» И он был прав, бедный, бедный, он так и не увидел, каким красивым мальчиком вырос наш Гранек… В девяносто шестом? Нет, не скажу, что он особенно изменился. Он всегда был славным, а что иногда дрался с соседскими мальчишками – ну так все дети дерутся. Хотя постойте… Ах, вспомнила. Пани Гражина перестала жаловаться. Да-да, она пришла ко мне и так и сказала: «Ах, ваш Гранек такой вежливый мальчик. Встретил меня на лестнице и поздоровался, так и сказал: «Dzien´ dobry, pani Grażyna!». А я ей: «Видите, я вам говорила!»

Ксения Йововиц работала в кафе. Как и Фани, здесь никто не удивился моей просьбе опустить жалюзи. Посетители как ни в чем не бывало продолжали пить кофе и листать утренние газеты. Странно, насколько тут все были спокойны – у нас и духу бы их не осталось, стоило им хоть издалека заметить эмиссара света. Хозяйка кафе любезно улыбнулась и сказала, что Ксения поговорит со мной в подсобной комнате.
На этом, впрочем, приятности и кончились. Ксения была явно не рада меня видеть. Эта худенькая женщина (как, работая в пекарне, она сохранила такие хрупкие формы?) с бледным лицом и блестящими кудрявыми волосами беспокойно прятала руки под фартуком и старалась не смотреть мне в глаза.
– Гранек? Вы ведь не хотите… вы ведь не можете его забрать?
Я посмотрел на высокий лоб с желтоватыми тенями у висков и решил быть честным:
– Пока никто никого не забирает. Мне надо кое-что узнать о вашем муже… О бывшем муже. Вы ведь развелись незадолго до того, как он погиб?
Ксения кивнула. Глаз она так и не подняла.
– Мне хотелось бы узнать почему. Согласитесь, это странно. Ему как раз в тот момент нужна была ваша поддержка. Кроме того, он сделал такую оглушительную карьеру. Неужели вам не хотелось разделить его славу?
Ксения мяла передник, терзая посыпанную мукой ткань.
– Почему? Что произошло? Он плохо относился к вам, избивал или…
– Что вы! – Женщина наконец взглянула на меня. Глаза у нее были карие, спокойного каштанового цвета. Морщинки в углах едва заметны. – Наоборот.
Я ободряюще улыбнулся и спросил как можно мягче:
– Наоборот? Что вы имеете в виду?
Губы Ксении задрожали.
– Видите ли. Вы, наверное, знаете… Да, он бил меня. Тогда, еще до… до того, как он вернулся в город, до начала войны. У нас должен был родиться ребенок. Мальчик. Нет, я не виню его, я просто поскользнулась…
Я ушам своим не верил. И это герой, праведник, почти святой?!
– Но знаете, все изменилось. Когда он вернулся, он стал совсем не таким, как раньше. Ласковым. Добрым. Он дарил мне цветы, водил в театр. Мне было очень хорошо, правда… Только…
Я ободряюще кивнул.
– Только он не был Гранеком.
Маленькая женщина вынула руки из-под передника, закрыла лицо и расплакалась.

– Нам правда нужен этот адрес?
Я ни черта не видел под полотенцами и одеялом. Мой маленький возница подергивал за веревочку. Голос его звучал растерянно.
– Да. А в чем дело? Что там такое?
– Это высокий белый дом. Очень красивый, только он за забором.
– Ты видишь ворота?
– Да, большие золотые ворота. Рядом с ними стоит ангел.
– Кто?!
– Ангел. У него белые крылья и длинный меч. И он смотрит на нас.
– Так. Пошли-ка отсюда.

И снова я сидел на диване, и снова с полотенца капала на пол вода. Голова у меня немилосердно болела. Напротив, за столом, угрюмо хмурился Микаэль.
– Вы нарушили все возможные полномочия. Сегодня же вечером я вас доставлю обратно.
– Как бы не так, дружок. – Слова давались мне с трудом. Лицо распухло. Я и не подозревал, что зловредный свет достанет меня даже под слоем тряпок.
– Я вам не дружок. А то, что вы сделали с моим сыном…
Тут мое терпение лопнуло. Я вскочил. Полотенце шлепнулось на пол. На секунду мне показалось, что Микаэль испуганно подается назад – но нет, это просто комната качнулась в моих глазах. Я устало опустился на тощие диванные подушки.
– Что я  с ним сделал? Нет. Что вы  с ним сделали. Парень готов на все, чтобы увидеть мать. Он готов заключить сделку с дьяволом, черт побери! А вы кормите его байками о терпении и справедливости. Не всем быть святошами, защищающими любого убогого и калечного, любого дешевого крикуна, но не способными помочь собственной жене и ребенку. Нет, вы лучше будете шкандыбать на своих дурацких костылях, будто ей в Чистилище от этого легче…
В первый раз я увидел в его глазах боль, живую человеческую боль. Неужели даже у этой Немезиды с костылями есть сердце?
– Вы не имеете права… – Он поднес ладонь ко лбу.
Я испугался, что ему станет плохо. Микаэль слабо отмахнулся от моей попытки поддержать его и налил в стакан воды. Рука у него дрожала, стекло звякало о стекло. В графинной пробке плясали электрические зайчики.
– Чего вы хотите?
– Я хочу допросить Йововица по нашим правилам. Не отворачивайтесь. Вы знаете, что по-другому мы не добьемся правды. Я хочу понять, что случилось в Градовцах в тот день, почему Йововиц и другие так изменились, почему, наконец, их держат у вас под охраной. Если вы знаете ответ, лучше скажите мне сейчас. Потому что я сегодня вечером уйду, но вместо меня пошлют другого, третьего, сотого, пока мы не узнаем истину. И вам не будет покоя.
Статуя Немезиды опустила стакан на стол и, помедлив, кивнула.

Сегодня Йововиц выглядел совсем изможденным. Возможно, его утомили поездки. Светловолосая голова опиралась о спинку инвалидного кресла. Кадык остро торчал на тощей шее, напоминая застрявший в плоти обломок стрелы.
– Что вы хотите со мной сделать?
Микаэль, стоящий за его креслом, вздрогнул. Даже мне стало не по себе от этого усталого голоса.
– Ничего страшного. Вам не будет больно. Просто смотрите мне в глаза.
Он покорно кивнул.
Когда впаянные в серое зрачки сузились до размеров точки, я сказал Микаэлю:
– У вас есть последняя возможность уйти. Боли он не испытает, но со стороны это выглядит неприятно.
Правозащитник тихо проговорил:
– Вы полагаете, я брошу его сейчас?
Я не настаивал. Обойдя стол, я подошел к Йововицу и положил руку ему на грудь. Зрачки подследственного резко расширились, затопив глаза черным. Тело его содрогнулось. Микаэль подался вперед – но я уже погрузил пальцы глубоко, разрывая мышцы и кости. Дернул, выламывая ребра. Грудная клетка Йововица распахнулась, как дождавшийся солнца цветок, – и я сжал в ладони то, что у живого человека было бы сердцем, а у мертвого только тенью и памятью.

Сарай горел. Несло паленым. От камней тянуло нестерпимым жаром, трещали вязанки хвороста, вспыхивала солома. Солнце почти зашло, и сарай горел ярко, а наверху пламя казалось синеватым. В дверь, припертую поленом, настойчиво бухало. Изнутри тонко, пронзительно всверливались в уши детский плач и истошное блеянье овцы. 
– Жаль, что в мечеть все не влезли. 
Белобрысый, яркие голубые глазки. Свен. Это он озаботился вывести овец, прежде чем загнать в сарай людей. Одну все же забыл. 
– Интересно, как же они там молились? 
Чернявый Трежко сплюнул в пыль, пригасив сигаретку. На прикладе его автомата грязно отпечаталась пятерня. 
– В две очереди, или как? 
Плач прервался. Крыша рухнула, выкинув вверх огненный столб. Трежко выругался, стряхивая с рукава едкие искры. 
– Ну всё. Кранты хазимам. Уходим? 
Я медлил. Что-то в происходящем было неправильным, что-то… 
– Смотрите! 
Огненный столб не падал. Он рывками поднимался над сараем, над деревней, над горами – как будто его раздувал невидимый ветер. 
– Что это? 
Набухшие дождем тучи лопнули, но не пролилось ни капли – нет, в просвет ударило алым и белым, электрически затрещали разряды, и над сараем… 
– Ты видишь это? Видишь?! 
Я видел. Я видел, как Свен, поджав губы, шагнул к свету , как плакал, упав на колени, Трежко , как истово крестился Спас. Я и сам почувствовал вкус земли и копоти на губах. В ушах пела то ли кровь, то ли ангельские хоры. Первый шаг дался мне с трудом, второй – легче, и я грудью ударился о беззвучное пламя. Оно расступилось, и навстречу мне ударил свет… 
…Свет, дотла выжигающий душу и память, но не дающий тепла. 

– Молодец, Анатоль. Вы неплохо поработали.
Рогатая голова Вендерса покачивалась над канцелярским столом, как уродливый торшер.
– Конечно, жаль, что вам не удалось заполучить одного из них. Но ничего, ничего, – шеф с недолжной суетливостью потер руки, – мы напишем петицию, они обязаны переправить нам половину. Они не вправе хранить у себя такое. 
Я молчал. Шеф поднял голову от моего отчета и озабоченно вгляделся в мое лицо:
– Что-то вы не кажетесь мне довольным. В чем дело?
Я кивнул на отчет:
– Зачем нам это?
Вендерс даже привстал. Козлиная бороденка его изумленно встопорщилась.
– Как зачем, Анатоль? Как зачем? И это говорит человек, претендующий в будущем на мое место? Нет, не опускайте скромно глазки – претендующий, еще как. Неужели вы не понимаете? Все наши заботы, все наши труды, все хлопоты, – он обвел рукой кабинет и указал дальше, за окно, где привычно полыхало багровым, – вся эта огромная машина и у нас, и у них наверху – на чем она зиждется? Что придает ей силу, что вращает колеса? Да вы понимаете, что без свидетельства бытия Божия все это ноль, бесполезная функция, копошение червей – а свидетельств таких единицы…
Рогатая тень карабкалась по стене. Я вспомнил свой шок при первой встрече с шефом. Заметив мой ошалелый взгляд, он усмехнулся тогда: что, не нравится, мальчик? Тебе до такого еще служить и служить. И вот я почти дослужился. И я пойду дальше, глубже, потому что дорога здесь только одна. Интересно, что я сумею разглядеть оттуда, из подземных камор, скрытых пластами базальта от малейших проблесков света?
Я взглянул на низкий потолок кабинета, и мне почудились – или я и вправду увидел – тысячи и тысячи миров, мириады существ, суетящихся, живущих, работающих и гибнущих для единственной цели – чтобы в доме за белым забором дотлевал в инвалидном кресле Грашко Йововиц и еще, может быть, пара-тройка таких же несчастных: Жанна из Арка с обгоревшими волосами, бродяга Моисей, ослепший от жара неопалимой купины… Мне стало нехорошо.
– Ох, не нравитесь вы мне, Анатоль. Давайте-ка я выпишу вам отпускные, пройдете лечение…
Я едва не ответил ему, что хочу уволиться, но вовремя вспомнил, что у нас не увольняются. Только поездка в санаторий, девочки, выпивка, морские закаты… Только так. Однако прежде мне предстояло кое-что сделать.

Давешний мальчик как будто подрос. Вытянулся, стал более тощим и костистым – теперь я уже не боялся упасть, устраиваясь на узких плечах.
– Все еще за мамку вкалываешь?
– Нет. – Он мотнул головой. – Поехали, что ли?
Я понял, что разговора по душам не будет.
…До вершины горы мы добрались к вечеру, когда закат в тучах потух. Очки мне не понадобились. В сумерках я с легкостью нашел нужное здание. Длинный заводской корпус напоминал тушу выброшенного на берег кита. Внутри равномерно ухало и раздавался металлический скрежет. На проходной молодой бес затребовал было мой пропуск, но, приглядевшись, угодливо поклонился. Я заглянул в цех. Ряды гигантских станков уходили в бесконечность. Под потолком скользили краны, в их клювах поблескивали детали механизмов. Подбежавший ко мне бригадир быстро подозвал нужного человека.
– Вас зовут Мария Сваровски?
Женщина с огромными сухими глазами кивнула. У нее были непропорционально большие, мужские кисти и широкий лоб, и она была очень похожа на своего младшего сына.
– Мария, можете подавать документы на обжалование. Я возьмусь за ваше дело. Все уже оплачено. А пока я хочу передать вам…
Я протянул Марии листок фотобумаги. Фотография вышла не слишком удачной – я снимал на мобильник, – и все же на ней отчетливо были видны бледное лицо и упрямые черные кудряшки. Сваровски-младший пристально смотрел в объектив и улыбался.

Дело Евы Браун
Из записок о господине И 

А и Б сидели на трубе.
А упала, Б пропала.
Кто остался на трубе?
Загадка

1. И

День начинался как обычно. Частный детектив И сидел на Трубе и чистил ногти перочинным ножиком. Слева от И стояла початая бутылка кукурузного виски, справа – полупустой стакан. Впрочем, стакан вполне можно было назвать и полуполным. А бы наверняка так и назвал, но А упал, и с того дня и навсегда стакан оставался полупуст. И отложил ножик, отхлебнул из полупустого стакана и уставился вниз, где под незримым колпаком силового поля расстилался постиндустриальный пейзаж.
Труба была самой настоящей трубой бывшей теплостанции и утыкалась в пустые и обширные небеса в жесте немого укора. С тех пор как теплостанцию заодно с остальными предприятиями на этой мусорной планетке закрыли «зеленые», минуло лет пятьдесят. Развалины заводов поросли повиликой, а в прудах за комплексом очистных сооружений даже завелись прыгуны. Ветер гонял над равниной обрывки пластика. С закрытием заводов планета опустела, и арендная плата упала до смешного. Поэтому-то сыскное агентство «АиБ» и приглядело Трубу. А идея офиса на маковке гигантского столба показалась забавной; Б счел местечко романтичным, в стиле рыцарей плаща и кинжала; что касается И, то он просто молча согласился. Он всегда молча соглашался.
Дела конторы шли ни шатко ни валко. Вообще-то говоря, задумка снять офис на верхушке огромной Трубы на заброшенной планете себя не оправдала. В Трубе даже лифта не было. Заказы приходили в основном по сети, но вот желающим личного свидания клиентам приходилось мало того что трансдуцироваться в ближайший и единственный городок на планете, так еще и преодолевать тысяча двести сорок две ступеньки к верхней площадке. И хотя клонам-акцепторам любые физические нагрузки были по барабану, люди привычно вздыхали и охали, карабкаясь на высотень.
Если бы не силовой колпак, все здесь начисто слизало бы ветром. И снова отхлебнул и посмотрел на прозрачную стену. Детективу казалось, что он замечает, как поле гнется и дрожит под ударами вихря, но это, конечно, было лишь игрой воображения. Силовой колпак накрывал площадку днем и ночью, после заката наливаясь бледным зеленым свечением, как бакен в ядовитом воздушном море. Поле отключилось лишь однажды, в тот вечер, когда упал А. И не было в конторе, когда А упал, и все же ему отчетливо представлялось, как широкое, крепкое тело А летит к земле и как треплет летящего беспощадный ветер. В одной руке А сжимает полуполный стакан виски, в другой – медицинскую бумажку с окончательным диагнозом. Впрочем, представлять можно все что угодно. Труп А так и не нашли, лишь наружные датчики зарегистрировали возмущение поля и видеокамера разродилась размытым изображением. Б, всегда упрекавший И в недостатке фантазии, подозревал, что без посторонней помощи тут не обошлось. Очень уж не похож был жизнерадостный здоровяк А на самоубийцу. Б зарезали спустя два месяца на портовом астероиде, куда тот отправился следом за изменяющим супруге политиком. Пока политик забавлялся в борделе самого низкого пошиба, Б сделал нужные фотографии и завернул в казино. С трепещущими от азарта ноздрями он поставил на красное и проиграл. Его тела тоже не нашли. Вот так И остался один.
И побарабанил пальцами по столу, встал и подошел к невидимой стене. Оперся о нее руками – в правой так и был зажат стакан. Голова закружилась от открывшейся высоты. Детектив прищурился. Внизу, между зарослями сорняков и остатками каменной кладки, пролегала едва заметная тропинка. По тропинке шла женщина. Широкую юбку ее полоскал ветер. На голове у женщины была широкополая соломенная шляпа с глупыми пластиковыми цветочками – цветочков, конечно, И с такого расстояния разглядеть не мог, но предполагал. Женщина отчаянно сжимала поля шляпы руками и шла, пригнувшись, с усилием преодолевая последние метры до Трубы. Скутер она, должно быть, оставила у дороги. Развалины теплостанции представляли собой лабиринт заросших колючками тропинок, паучьих сетей арматуры, полуразрушенных стен и коварных провалов, ведущих в подземные этажи, – особо тут не разъездишься. В целости сохранилась лишь Труба, благодаря все тому же полю. К счастью, мимо не промахнешь, здоровенная все-таки дура. Ее и из города видно, особенно если нет облачности.
И вернулся к столу и пальцем прижал кнопку, отмыкающую кодовый замок на нижней двери.

Женщина оказалась миловидной. Впрочем, все эй-клоны были миловидны, а некоторые модели даже и просто красивы. Знавал И людей, которые бо´льшую часть жизни провели в эй-клонах, лишь бы не смотреть на собственное отражение в зеркале. Эта красавицей не была – дрябловатая кожа на подбородке и чуть расплывшиеся черты лица выдавали возраст за тридцать, хотя темно-васильковые глаза и обесцвеченные кудряшки могли принадлежать и двадцатилетней. Интересно, почему гостья выбрала именно эту модель. Обычно женщины предпочитали длинноногих красавиц лет восемнадцати от силы, с пышной гривой и полными чувственными губами. У посетительницы губы были тонковаты, что подчеркивалось слишком яркой помадой. И лак на ногтях вызывающе-красный, чуть облупившийся… И мог бы даже заподозрить, что перед ним не эй-клон, но над ключицами в вырезе кофточки гостьи отчетливо проступал заводской штамп.
Женщина чуть запыхалась и вытирала лоб платком. Никакой влаги, конечно, на ткани платка не осталось. Эй-клоны не потеют.
– Присаживайтесь, – сказал И.
Гостья нерешительно переступила с ноги на ногу, как газель за решеткой зоопарка. Тогда И встал, самолично отодвинул гостевое кресло, улыбнулся, смахнул с кожаной спинки пыль и предложил:
– Лимонаду? Содовой? Или чего-нибудь покрепче?
– У вас нет секретарши, – жалобно сказала женщина.
– Увы, – кивнул И.
– Это необычно, – с подозрением заметила гостья.
– Мы предпочитаем индивидуальный подход.
– Вы?
И снова И вспомнил, что никакого «АиБ» больше не существует. Воспоминание было не из приятных.
– Садитесь уже наконец и рассказывайте.
Кажется, грубость женщине была привычнее, чем вежливое обращение. Она скомкала платочек, запихнула его в сумочку и уселась. И обошел стол и сел напротив.
– Меня зовут Ева Браун. – Посетительница произнесла это так, словно имя должно было что-то значить.
И пожал плечами:
– Вас зовут Ева Браун, и вы решили обратиться в наше… в мое агентство. Что у вас произошло?
Ева Браун прижала сумочку с платком к груди и ответила низким, хрипловатым голосом, так мало подходящим эй-клону:
– У меня украли судьбу.
И моргнул.
– Психиатрическая лечебница находится в городе. Вы не по адресу.
Женщина вздрогнула:
– Вы смеетесь?
– Голубушка, – как можно мягче произнес И, наливая себе из бутылки, – мое агентство занимается поиском пропавших людей или вещей. А если быть совсем честным, в основном я слежу за неверными мужьями или женами. Если отвлечься от поэтических метафор, например «я обручен со своею судьбой», «судьба-злодейка» и прочее, вы пришли не по адресу.
Говоря это, И неодобрительно взглянул на стакан. Сколько в него ни лей из проклятой бутылки, стакан упрямо остается полупустым.
Ева Браун грустно смотрела на детектива темно-васильковыми глазами. Ветер изрядно потрепал ее шляпу и засыпал лепестки искусственных маргариток пылью.
– Вы не понимаете. Я должна рассказать вам все с самого начала.
– Сделайте одолжение. Может быть, все-таки содовой? Нет? Ну тогда, если позволите… – И опрокинул стакан в глотку. Жидкости на дне после этого осталось ровно на полпальца. Стакан упорно не желал ни наполняться, ни пустеть окончательно.
Женщина свела светлые брови к переносице и сказала:
– Я должна была стать Евой Браун. Это моя судьба. Но завтра мне исполняется тридцать шесть, а я все еще Марта Брюннер.
И поперхнулся бы, если б не слышал на своем веку и более странных откровений. А век И был долог.
– И что вас не устраивает в том, чтобы быть Мартой Брюннер?
– Я не жалуюсь. Просто мне суждено было стать Евой Браун, влюбиться в великого и скверного человека, отдать ему жизнь и умереть в тридцать три года. Мое тело должны были сжечь, – добавила женщина, как будто последний факт что-то прояснял.
И задумчиво посмотрел на янтарную жидкость в бутылке. Бутылка, в отличие от стакана, вечной не была. И вытащил бы из нижнего ящика стола еще одну, но, во-первых, нехорошо напиваться с утра; во-вторых, ему было почему-то неудобно перед этой женщиной со слишком яркими губами. Детектив перевел взгляд с бутылки на посетительницу и сказал:
– Давайте начнем сначала. Почему вы считаете, что вам суждено было стать Евой Браун?
Женщина вытащила из сумки платок и снова принялась его комкать.
– Так записал в регистрационной книге старец Иеремия.
И устало вздохнул:
– Кто такой старец Иеремия?
Детективу мучительно хотелось напиться – примерно в той же степени, как набрякшему небу над Трубой хотелось разразиться дождем. Но дождей в этой местности уже лет сто как не было. Ева – или все-таки Марта – промокнула платком губы, отчего на белой ткани остался красный след, и неожиданно улыбнулась:
– Я все забываю, что вы не живете в Санта-Крузе. Вещи, для нас очевидные, вам кажутся странными. Например, вы наверняка знаете мою мать. – Тут она назвала имя популярной звезды сенс-порно.
И кивнул.
– Вот видите. А то, чего вы не знаете, – на самом деле ее имя Мерилин. Мерилин Монро. Так записал в регистрационной книге старец Иеремия. Конечно, она не стала знаменитой актрисой, но, в общем, при ее внешних данных…
И невольно улыбнулся. Грудные импланты порнозвезды славились далеко за пределами Центра. Так же, как и ее многочисленные разводы, скандальные вечеринки и визиты в наркологическую клинику.
– Видите, – настойчиво произнесла женщина, – пусть не в точности, но она получила свою судьбу. Но мама – это отдельный разговор. Сейчас я скажу то, чего мне говорить не следовало бы. Как, по-вашему, зовут нынешнего Интегратора?
– Йонатан Маркус Вейд, – не раздумывая, ответил И. Имя главного администратора Ойкумены было у всех на слуху.
– Конечно. Но на самом деле его зовут Уинстон Черчилль. Был такой великий политик на Старой Земле.
Детектив начал кое-что соображать. Что-то такое он слышал…
– Постойте. Ева Браун, Монро, Черчилль – это всё знаменитости Старой Земли?
Женщина кивнула.
– Не хотите ли вы сказать, что принадлежите к секте этих… как бишь… они еще молятся на древних знаменитостей… Какая-то помесь идолопоклонства и саентологии? Кажется, два или три века назад они основали поселение на Акселе. Как вы говорили? Санта-Круз?
Женщина качнула головой:
– Старец Иеремия принадлежал к общине Святого Круза. Сейчас уже никого из тех стариков не осталось, кроме него. А Иеремия просто записывает нас в регистрационную книгу.
– Вас?
– Нас. Потомков членов общины. Вы ведь понимаете, что Мерилин Монро и Уинстону Черчиллю нечего делать на Акселе? Я тоже родилась в Центре, на Гее-2. Там мне дали то имя, что записано в документах. Но мать взяла меня, маленькую, и полетела на Аксель.
– Полетела?
Это было что-то новенькое. Сейчас редко кто решался на настоящие полеты в космосе. Большинство довольствовались трансдукцией.
– Да. Мы провели три недели в заморозке, пока корабль совершал прыжок. На Ге е за это время прошло пять лет. Отец очень возражал против поездки. Он и остался. Они с матерью развелись почти сразу после моего рождения. Если честно, я думаю, что мать хотела насолить отцу. Он ведь был евреем. Назвать меня Евой Браун – это такое изощренное издевательство. Мать была искусницей в этих делах. Или, может быть, она просто читала в детстве какую-нибудь книжку о Старой Земле и это единственное имя, которое ей запомнилось…
– Постойте, – перебил посетительницу И. – Давайте уж по порядку. Итак, два века назад на Акселе обосновалась община… Святого Круза? Из первопоселенцев остался только тот, кого вы называете старцем Иеремией. Он записывает новорожденных потомков переселенцев в некую регистрационную книгу, причем дает им имена знаменитостей Старой Земли. И вы считаете, что эти имена определяют их… вашу судьбу?
Ева или Марта вздохнула:
– Я не считаю. Это так и есть. Так происходит со всеми. Мы не слишком много знаем друг о друге, но кое-что доносится. Девочка, родившаяся в один год со мной… Ее назвали Мария Кюри. Вы ведь слышали о нынешней лауреатке премии Хоскинса?
– Я слышал, что она умерла от кровоизлияния в мозг через пару дней после церемонии. И что выглядела при этом двухсотлетней старухой.
– Да. Это судьба, понимаете? Ее эксперименты со временем… хотя я мало понимаю, я ведь даже колледж не закончила. А вот вы знаете, как по-настоящему звали генерала Джерибальда?
– Мне не терпится узнать, – мрачно сказал И. Он чувствовал, как безумие расползается по венам быстрее алкоголя.
Женщина печально улыбнулась:
– Не смейтесь. Его настоящее имя было Джордж Смит Паттон.
– И не предполагал другого.
– Вы мне не верите?
И побарабанил по столу кончиками пальцев и спросил:
– А вы бы сами себе поверили?
Ева Браун поднесла платок к губам и растерянно уставилась на красный помадный след.
– Нет, наверное. – С трудом отодвинув тяжелое кресло, она встала и принялась запихивать платок в сумочку. Руки у нее дрожали. Не поднимая глаз, Ева сказала: – Извините. Я вижу, что ошиблась. Сожалею, что отняла у вас время. Сколько мне следует заплатить?
И со стуком поставил стакан на стол. Тяжелое чувство безнадеги навалилось на него, когда он поднялся, пересек несколько метров пустоватого офиса и положил руку женщине на плечо.
– Сядьте, – мягко произнес И. – Вам ничего не надо платить. Пока. Но придется ответить на один вопрос, и пожалуйста, честно. От этого зависит, возьмусь ли я за ваше дело.
От прикосновения И женщина вздрогнула и вскинула густые ресницы. Глаза ее сияли темной голубизной.
– Да, конечно.
И подвел посетительницу к креслу и чуть ли не насильно усадил. Опершись о подлокотники, детектив склонился над ней, не отрывая взгляда от тревожного голубого сияния:
– Объясните мне, почему вам так важно быть Евой Браун? Вы сами сказали, что эта женщина полюбила скверного человека и умерла молодой. Пока мы говорили, я сделал запрос в сеть. У нее и правда была незавидная судьба. Неужели вам хочется, чтобы вас отравили, а ваше тело спалили какие-то фанатики?
Голубые глаза сверкнули, так что И даже снова усомнился – клон ли перед ним?
– Лучше такая судьба, – упрямо сказала женщина, поджав слишком тонкие губы. – Лучше любить, стать тенью великого человека и сгореть. Вы понимаете? Лучше такая судьба, чем никакой…
Когда они прощались, И улыбаясь спросил, как широкополую шляпу не сдуло во время поездки. Ева удивленно подняла брови:
– Водительское кресло скутера защищено силовым полем. А вы не знали? Вы вообще отсюда хоть изредка выбираетесь?
Она покосилась на стол, на котором не было компьютерного терминала, потом на висок детектива, словно ожидала увидеть отверстие нейрошунта. Но нейрошунта у И не имелось.
– Так мы встретимся у меня в мотеле? В восемь вечера по местному? – неуверенно повторила Ева.
– Да, комната номер семь. Забронируйте для меня восьмую.
– Если вы не выедете со мной, как вы успеете?..
И прикрыл тяжелые веки и соврал:
– У меня здесь есть собственный терминал.
Враньем это было лишь отчасти.

И долго стоял у прозрачной стены, уже наливающейся предзакатной зеленью. Долго смотрел на столб пыли, поднятый невысоко летящим скутером. Долго думал о маргаритках на шляпе Евы Браун. Долго пил виски, долго, пока не понял, что сейчас опьянеет. Пьянеть ему все же не следовало, если он хотел очутиться на Акселе, а не на замерзших вулканах Протеона.
Трансдукция работает по принципу, используемому уже более ста лет, но так до конца и не понятому. Когда две планетарные инфосети входят в синк, информация по ним перемещается быстрее скорости света. Намного быстрее кораблей с гипердвигателями. Она перемещается со скоростью мысли – фактически она размазана по всему информационному пространству, отсюда до Центра, отсюда до Протеона, отсюда до Акселя, до любой планеты, на которой существует сеть. На выходе цифрового путешественника уже встречает клон-акцептор, и сознание накладывается на безликую матрицу клона. Тем временем в начальной точке – терминале исхода – тело пребывает в анабиозной ванне, дожидаясь возвращения владельца, а в банке информации терминала хранится резервный слепок сознания.
А, И и Б никогда не пользовались терминалами.
И отставил полупустой стакан и закрыл глаза.
И открыл глаза. Он находился в обшарпанной комнатке мотеля. Если бы детектив выглянул наружу, он обнаружил бы на двери номера латунную восьмерку. Сквозь жалюзи полосками пробивались лучи закатного солнца. Первое из солнц Акселя было одновременно и ярче, и мягче, чем на мусорной Планетке-Без-Имени. Может быть, потому, что его не скрывали пылевые облака и ветер не кусал крошечный диск холодными и острыми зубами.

2. Ева

Номер был точно таким же, как и все номера в третьесортных мотелях. Комната пропахла страшными мыслями, тоскливыми мыслями, одинокими мыслями, но еще отвратительнее оказалась ванная. Заходишь и так и видишь коммивояжера, дрочащего в несвежее полотенце, а затем моющего руки склизким обмылком. И обогнул разящую хлоркой кабинку душа и уставился в зеркало. Никаких сюрпризов в зеркале не обнаружилось. Из зеркала, из-за белых оспин зубной пасты, на детектива уставился нескладный человек средних лет. Цвет высокого, с залысинами лба был нездорово желтоватый. Из-под изогнутых, будто в вечном изумлении, бровей смотрели пасмурно-серые глаза. И оправил пиджак и плеснул в лицо водой. Вода отдавала ржавчиной. Промокнув подбородок салфеткой, детектив пригладил редеющие волосы и направился к выходу.

И стукнул в дверь седьмого номера костяшками пальцев, и дверь мгновенно распахнулась, как будто обитательница комнаты все это время провела на пороге в ожидании. Детектив всмотрелся и едва сдержал изумленное восклицание.
– А вы пунктуальны! Ровно восемь по моим часам, – с показной или настоящей веселостью сказала Ева и осеклась.
Обесцвеченные кудряшки. Лицо с нежным загаром. Слишком яркая помада на слишком тонких губах и глаза глубокой, нетающей голубизны.
Женщина попятилась, а затем всплеснула руками:
– Надо же. И вы тоже!..
– Что я тоже?
– Вы тоже пользуетесь мимиком. Я целое состояние на них извела, но вот честное слово – не могу жить с чужим лицом, с чужой фигурой. Даже голос чужой мне противен. Это, наверное, оттого, что и так моя жизнь как чужая…
И совсем не хотелось того, что обычно следует за подобными откровениями, поэтому он буркнул довольно грубо:
– В таком случае, у вас денег куры не клюют.
Ева усмехнулась:
– Я же вам рассказывала, кем была моя мать. После нее осталось небольшое состояние.
– Так она умерла? Не знал. Сочувствую.
Женщина передернула плечами:
– Не умерла. Она сейчас на Гее-2, в доме для… в психиатрической лечебнице. Врачи утверждают, что на сей раз это уже навсегда. – Она снова усмехнулась и покачала головой. – Знаете, что самое смешное? Мама прошла курс омоложения, как раз перед тем как ее хватил инсульт, и физически полностью восстановилась. Она выглядит прекрасно, просто прекрасно. Будь в ней хоть капелька былой Мерилин, она давно бы уже сбежала с молодым психиатром. Но увы… —
Тряхнув кудряшками, Ева улыбнулась. – Так что, как видите, вы можете содрать с меня кругленькую сумму. Так, кажется, это называется?
У И уже основательно трещало в ушах, и вдобавок недостаток виски начал ощущаться.
– Здесь есть бар? – угрюмо спросил детектив.
– Конечно.
– Тогда пойдемте. Поговорим за стаканчиком.
Ева неодобрительно поджала губы, но ничего не сказала.

Бар был набит бородатыми типами в кожаных куртках, как будто вынырнувшими из старинного двухмерного фильма, и их громкоголосыми подругами. На этом фоне черный пиджак И и голубенькое, в белый цветочек платье Евы выглядели странновато. И заказал кукурузное виски. Ева тянула через соломинку что-то местное, крапивно-зеленое и с шапкой густых сливок.
– Вы всегда пьете виски?
И покосился на пятно сливок в уголке рта Евы и промолчал.
– Вы неразговорчивы. Таинственный и молчаливый, как полагается детективам. – Женщина рассмеялась, закинув кудрявую голову. Судя по всему, зеленый напиток был не столь безобиден, как казалось на первый взгляд.
– Я погляжу, ваша религия не настаивает на воздержании, – буркнул И.
– Моя религия? – Ева пренебрежительно фыркнула, разбрызгивая сливки. – У меня нет никакой религии. И уж воздерживаться я точно не собираюсь. Не хотите ли со мной потанцевать?
Древний музыкальный автомат в углу, заставленный пивными бутылками, тянул что-то заунывное.
– Нет, не хочу. Как, кстати, вы объяснили свое отсутствие мужу?
– А откуда вы узнали, что я замужем? – подозрительно спросила Ева.
И вздохнул:
– Вы же сами сообщили мне свое настоящее имя. Марта Брюннер, в девичестве Шпильцехен, идентификационное свидетельство номер ЕН1276743. Муж, Герберт Брюннер, работает на фабрике по производству упаковочных материалов. Двое детей, девочки, Люси и Анна. Вы замужем уже восемнадцать лет. Мужу, я так полагаю, не изменяете…
– Держите свои предположения при себе.
– Не изменяете. Нигде не работаете, то есть являетесь домохозяйкой. Вы знаете, что частота психозов среди женщин среднего возраста, а особенно домохозяек, в три раза выше, чем среди остальных социальных групп?
– Вы считаете меня сумасшедшей?
И отхлебнул виски и покосился на бармена, деловито протирающего стаканы. Протирающие стаканы бармены И не нравились. Почему-то они всегда предвещали неприятности.
И любил бары и общественный транспорт. Любил, потому что, находясь на самом виду, здесь всегда можно было оставаться незамеченным. Если бы дать И волю, он полжизни провел бы в бесконечном экспрессе, кружащем по кольцу. При условии, конечно, что экспресс был бы оборудован баром, а в баре имелось бы кукурузное виски.
– Я не считаю вас сумасшедшей, – сказал И. – Иначе меня здесь не было бы.
Ева молча соскользнула с табурета, прошла к музыкальному автомату и что-то ему нашептала. Автомат разразился дикой смесью польки и фокстрота. Женщина в голубом платье, с голубыми глазами, которые в тусклом здешнем свете выглядели почти черными, подошла к И и протянула руку ладонью вверх:
– Вы станцуете со мной?
И качнул головой.
– Хорошо, сидите.
Она выбрала какого-то рыжего, долговязого, молодого и даже, кажется, совсем не байкера. И попивал виски и смотрел, как двое кружат между бильярдными столами, как рыжий все нахальней мнет ягодицы под ситцевым платьем, как закидывает голову и трясет нелепыми кудряшками женщина в голубом. Потом музыка кончилась, но рыжий, конечно, не остановился. Рыжий потащил партнершу к двери в туалеты, та замялась и попыталась вывернуться, но рыжий не отпустил. И понял, что бармен не зря протирал стаканы. Он, впрочем, давно это понял.
Надо было бить сразу, но И так не мог. Для начала он вежливо похлопал рыжего по спине. Тот обернулся, осклабился потным и веснушчатым, очень молодым лицом:
– Тебе чего, папаша?
– Отпусти ее. Разве не видишь – она тебя не хочет.
– Твоя, что ли, баба? Так бы и сказал. Тьфу. – Мосластые руки разжались. Рыжий даже подтолкнул задыхающуюся Еву к детективу. – Иди, иди со своим старичком. На кой ты мне сдалась? Жопа в дверь не пролазит, ноги кривые, а туда же, выёживаться.
Губы Евы задрожали, и, несильно размахнувшись, она влепила парню пощечину. Из длинного носа тут же закапала кровь. Рыжий обиженно взвыл:
– Ты чё? Ты чё, а? Сука, нос мне сломала…
Юнец протянул веснушчатую пятерню, намереваясь сграбастать Еву за ворот или, может, за горло. И опять темное чувство безнадеги охватило детектива, когда он резко развернулся и ударом локтя сломал-таки парню нос. Рыжий рухнул на пол, обильно заливаясь кровью. В зале загудело. Двое или трое байкеров покрупнее выдвинулись вперед. Один схватился за кий. Рыжий, конечно, был здесь чужаком, но все же чужаком меньшим, чем детектив в черном помятом костюме и с бледным, без загара, лицом.
– Надо бежать, – шепнула Ева, больно вцепившись И в руку.
Детектив смотрел на того, кто стоял впереди, с кием. Здоровенный детина, борода заплетена в неопрятную косу. Наконец решившись, здоровяк качнулся – драться он не умел и выставил кий вперед, как неопытный хоккеист выставляет клюшку. И стряхнул вцепившиеся в него пальцы и через секунду уже был рядом с бородатым, нет, через секунду борода уже была намотана на кулак, кий отброшен, а его недолгий владелец стоял на коленях, глаза вровень с бильярдным столом. И склонился к уху байкера и негромко спросил:
– Как тебя зовут, парень?
Ошеломленный такой резкой сменой обстоятельств, тот послушно выдал:
– Борг.
– Борг? Очень хорошо. Смотри, Борг.
И взял мелок, которым здесь по старинке натирали кии, слегка раскрошил в пальцах и вывел на зеленой ткани стола:

БОРГ 

– А теперь смотри еще внимательней, Борг.
Меловые буквы вздрогнули, двинулись – Боргу, вероятно, казалось, что лишь в его затуманенных болью глазах, но буквы и вправду шевелились, складываясь в новую надпись, зеркально отражающую прежнюю.
– Ты понял меня, Борг? – И выпустил бороду детины и брезгливо отряхнул кисть.
Борг еще мгновение хлопал глазами, а затем вскочил и ринулся к двери бара, по пути чуть не свалив парочку теснившихся у стола любопытных.
Детектив развернулся, подошел к Еве, взял ее за руку и потащил обратно к барной стойке. Сделал он это без особенной деликатности. Ева, усаженная на высокий табурет, ойкнула и прошептала:
– Что вы с ним сделали?
– Фокус показал.
Женщина оглянулась. И не оглядывался. Он и так знал, что окружен сейчас двумя-тремя метрами пустого пространства. В битком набитом баре это производит жутковатое впечатление.
– Два виски.
Бармен дернулся и поспешил подтолкнуть к ним два стакана, наполненных чуть более, чем у барменов в обычае.
– Не буду я пить виски, – возмущенно прошипела Ева.
– Будете.
– Вы кто – детектив или балаганный фокусник?
– Пейте уже наконец.
Ева подумала и опрокинула стакан в горло. Поперхнулась, закашлялась. На глазах выступили слезы. Она смахнула слезы ладонью и улыбнулась:
– А вы, оказывается, джентльмен.
И не ответил. Отхлебнув половину, он потребовал:
– Расскажите мне о вашем старце Иеремии.

Ночью в дверь восьмого номера постучали. И ждал этого стука, надеялся, что его не случится, и надеялся, что случится. Так и не разобравшись, он накинул на плечи халат и отпер дверь. Ева стояла на пороге с бутылкой виски. Улыбка ее была одновременно развязной и жалобной.
– Вы ведь любите виски? Почему вы пьете только бурбон?
– Проходите, – устало сказал И, отбирая у женщины бутылку.
Ева прошла в глубь номера и уселась на так и не разобранную постель.
– Вы были правы. Я никогда не изменяла мужу.
И откупорил бутылку, разлил виски по стаканам. Один протянул Еве, но та покачала головой.
– Мы поженились, когда мне исполнилось восемнадцать. Ему тоже было восемнадцать. Мы познакомились в баре. Я как раз бросила колледж и приехала в Санта-Круз. Мне просто некуда было больше податься. В тот год я поняла, что ничего необычного со мной уже не случится. Меня не полюбит великий и страшный человек. Меня вообще никто не полюбит, и мозгов у меня тоже нет. Герберт сидел в этом баре уже три дня и пил горькую. Он пил и пил – и не пьянел, совсем как вы. Он начал ко мне приставать, я его отшила, а потом мы разговорились. Он родился со мной в один день, представляете? Его настоящее имя Артюр Рембо. Был на Старой Земле такой поэт, отчаянный дебошир, пьяница и развратник. К восемнадцати он уже прославился, а в девятнадцать бросил писать. Совсем. Умер, когда ему исполнилось тридцать семь, и так и не написал больше ни единой строчки. Но Герберту-то было восемнадцать, и он еще  не написал ни единой строчки. Он вообще не любил стихов. Мы оба остались у разбитого корыта, Герберт и я. Спустя неделю он устроился на фабрику, а через месяц мы сыграли свадьбу. Завтра мне стукнет тридцать шесть, и я ни разу не изменила своему мужу.
– Как вы ему объяснили свой отъезд?
– Я иногда навещаю мать в лечебнице. Герберт терпеть ее не может и отпускает меня одну. Я сказала, что еду к матери.
И вздохнул:
– Похоже, он вам не поверил.
Ева удивленно подняла глаза:
– Почему вы так думаете?
– В баре за нами следили. Плюгавенький такой человечек в шляпе с полями. Сначала сидел за стойкой, потом переместился за один из крайних столиков. Он все время очень старательно прятался за полями своей шляпы и за газетой.
– Почему вы думаете, что следили за мной, а не за вами?
И задумчиво поболтал виски в стакане и ответил:
– Потому что за мной не стал бы следить плюгавенький человечек в шляпе с полями, на котором будто проштамповано: «Частный сыск, постоянным клиентам скидка пять процентов».
– Почему вы меня не предупредили?
– А это помешало бы вам атаковать дверь моего номера?
Ева замерла на секунду и качнула головой.
– Тогда какой смысл?
Женщина встала и подошла к окну, зябко обняв себя за плечи.
– Вы знаете, зачем я пользуюсь мимиками?
Подождав ответа и не дождавшись, она продолжила:
– Я оставляю мимиков на каждой планете, на которой бываю. Их не очень много – в основном я навещаю мать, иногда мы ездим за покупками в Центр или на курорты. Редко, иначе бы не хватило даже того, что досталось мне от мамы. Я храню их, потому что надеюсь – однажды мне хватит решимости, и я… ну, вы понимаете. В моем завещании сказано, что тогда одного из мимиков должны активировать и наложить на него копию моего сознания. Часть денег я положила на отдельный счет. Я надеюсь, мужу будет нелегко меня разыскать.
– Вы понимаете, что у мимиков нет равных гражданских прав?
Ева уперлась лбом в холодное стекло и пробормотала:
– Ах, все я понимаю. Мне раздеться?
Говоря это, она обернулась и чуть не уткнулась в плечо И, подошедшего совсем близко. Не отвечая на вопрос, он взял лицо женщины в ладони и поцеловал ее в губы со смесью гадливости, жалости и желания.
Позже, когда они лежали в кровати, Ева курила, а И потягивал виски, женщина с васильковыми глазами спросила:
– Как ты думаешь… может, ты и есть тот великий человек, в которого мне суждено было влюбиться? Может, ты просто пришел слишком поздно?
И рассмеялся хрипло и невесело, едва не подавился бурбоном и не заметил, как женская ладонь соскользнула с его груди.
Поезд отходил в семь утра. На вокзал они прибыли по отдельности и ехали в разных вагонах, что немало удивило плюгавенького человечка в шляпе.

3. Иеремия

Пока И ехал в поезде, бесшумно скользящем на магнитной подушке над ровным полотном трассы, пока жесткое сиденье вагона второго класса старалось причинить ему максимум неудобств, а плюгавый тип беспокойно носился из тамбура в тамбур, образ женщины с васильковыми глазами стирался из памяти детектива, уступая место иным соображениям. И погладил подбородок, досадливо поморщился, уколов пальцы о щетину, и выглянул в окно. Поля тянулись за окном, поля и поля в дождевой сетке, белая известка изгородей, красная черепица крыш. Аксель был аграрной планетой, из тех, что выбрали жизнь по старинке, в стиле Новой Англии. Редкие городки являли красно-кирпичные особняки центра, особняки с белыми колоннами. Дорога пролегала над ними, над аккуратными купами лип и скворечниками в липовых ветвях. Дождь прекратился, и дальний горизонт выгнулся двойной радугой.
Городишко под названием Санта-Круз оказался еще более захолустным, чем представлялось И по Евиным рассказам. На вокзале, маленьком и шумном, И убедился в том, что Ева села в такси, удостоверился, что плюгавый следует за ним, а затем, сориентировавшись по городскому плану, направился к бывшему молитвенному дому общины. Вдоль улицы, обсаженной все теми же неизменными липами, выстроились двухэтажные домики. Домики с аккуратными лужайками, домики, выкрашенные слегка облупившейся белой, желтоватой и бежевой краской, с почтовыми ящиками перед подъездной дорожкой. Ящики по большей части были миниатюрными копиями таких же домиков.
Плюгавый господин преданно тащился за И, прячась за стволами лип, мамашами с колясками и внимательно разглядывая витрины редких магазинчиков. Отмытое дождем солнце сверкало в витринах. Сверкало оно и на дранке, покрывающей крышу молитвенного дома. На дверях, к которым вела лесенка из пяти ступенек, коробилось размоченное дождем объявление. И обошел строение кругом, заглянул в окна в пыльных крапинках брызг, после чего, перейдя улицу, направился в питейное заведение со странным названием «Горелый скит». Плюгавый метнулся было к двери, но войти почему-то не решился и остался маячить у входа.
И заказал бурбон. Вообще-то, из внезапного и веселого чувства противоречия, ему вдруг захотелось заказать скотч, но скотч мог не возыметь желанного действия. Так что И заказал бурбон. Отведя жестко накрахмаленную занавеску, детектив удостоверился, что молчаливый его спутник по-прежнему торчит у жасминового куста, и обернулся к хозяину заведения. Тот восседал на бочонке из-под виски и – о ужас! – протирал стаканы грязным полотенцем. Впрочем, на И накатила несвойственная ему бесшабашность, так что стаканы были сейчас детективу нипочем. Над лысой головой владельца висела старинная двухмерная фотография молодого человека с ослепительной улыбкой. Рамка фотографии слегка обуглилась.
– А это, никак, сам Святой Круз? – развязно предположил И, прихлебывая виски.
– Угадали, приятель, – хмыкнул владелец заведения.
– Спасли святыню из пожара? – продолжал детектив. – Собственными руками разгребали головешки?
– Какими собственными! Это ж еще при моем деде было. Вот дед, тот да. Прямо в полымя и полез. Очень тогда здесь в этого Круза верили.
– А сейчас не верят?
Хозяин почесал в затылке.
– Как сказать. Вот вы верите, что солнце на закате красное?
– Смотря где, – резонно ответил И.
– Путешествуете много, как я погляжу. Ну так вот у нас оно на закате красное. И в это верить не обязательно, солнцу-то все равно, веришь ты там, не веришь.
И ухмыльнулся и, перегнувшись через стойку, заговорщицки прошипел:
– Хозяин, а ведь у вас сегодня день рожденья.
– Эк удивили. Чистый Шерлок Холмс вы, приятель. – Говоря это, лысый владелец заведения ткнул пальцем за спину, где висел яркий плакат.
На плакате крупным и красивым почерком было выведено: «Счастливого сорокавосьмилетия, Конрад!»
– Конрад, значит, – погрустнел И. – А на самом-то деле вас небось каким-нибудь Горацио Нельсоном нарекли. Отец Иеремия и нарек. Где же ваша флотилия, адмирал?
Здоровяк перестал протирать стаканы и уставился на И:
– Гляжу, приятель, тебе не терпится схлопотать в, прости Святой Круз, рыло.
И широко улыбнулся и вытащил из внутреннего кармана пиджака фальшивое удостоверение сотрудника Галактической Службы Безопасности. Удостоверение подделал он сам, и так искусно, что не всякий гээсбэшный контроллер смог бы раскусить фальшивку. Да что там, никакой бы не смог. Подделка документов удавалась И безупречно, так же как фокусы с буквами и путешествия без помощи трансдукционных терминалов.
И очень надеялся, что плюгавый господин забежит в бар и хозяин непременно поведает ему о залетном госте. Очень. Ему не хотелось, чтобы у Евы были неприятности. Ему не хотелось думать о Еве. Ему не хотелось думать о Еве, и поэтому он предпочел бы, чтобы у Евы все было благополучно.
Хозяин заведения потер крепкой ладонью крепкий затылок и мрачно спросил:
– Ежи начудил?
– Ежи? – И на мгновение замер, а уже через мгновение – меньше мгновения – знал, что Ежи Ольховски, сын Конрада Ольховски, числился в первой десятке автогонщиков. Знаменитым автогонщиком он стал лет пять назад, а вот до этого проходил по разделу взлома и угона автомобилей. И не представлял, какая знаменитость Старой Земли послужила основой для столь интересной карьеры. – Расскажите мне о пожаре.
– О пожаре?
– Паб называется «Горелый скит», а над стойкой висит обгоревшая фотография, которую ваш дед вытащил из огня. Расскажите мне об этом пожаре.
Конрад вздохнул с заметным облегчением:
– Ах вот вы о чем. Не знал, что ваша контора интересуется стариной. Если хотите знать, было ли это поджогом, то нет, не было.
– А чем было?
Хозяин снова огладил затылок и ответил:
– Мой дедуня, да будет земля ему пухом и Святой Круз – заступником, рассказывал примерно так. Он тогда жил в ларьке, маленьком таком ларечке на колесах, и торговал консервами и одежкой. В Санта-Круз народу немного было, от силы человек триста, община, и почти все родственники. Прилетело-то их не больше сотни, так за три десятка лет все и перероднились. Ну жили все же по-человечески, в домах, и только Святые Братья – это Иеремия и еще семеро, – они в скиту. Братья вроде хотели, чтобы скит отстроился и там побольше людей поселилось, но остальные что-то не спешили. Так вот, случилось это ровно сто восемьдесят лет назад, день в день. Я как раз и удивился, что вы сразу, как вошли, о пожаре спросили, а потом подумал – ба! Как-никак, юбилей. Дед в ту ночь ларек припарковал неподалеку от скита. Они с бабкой – родителей тогда еще на свете не было – уснули, а проснулись ночью, оттого что жахнуло, багровым светом полыхнуло и по стенкам будто пламя побежало. Дед бабку на руки – и на улицу. И вовремя, потому что как раз дерево, под которым ларек поставили, занялось, листья сверху горящие сыпались, сучки там, головешки. А скит так и полыхал. Дед не то чтобы шибко верующим был, а все же обидно, при том, там люди живые. Тушить бросился. Да опоздал малехо. Все сгорело подчистую, кроме молитвенного дома – тот малость на отшибе стоял. И люди погорели…
– А старец Иеремия?
– В том-то и штука. Старец этот вроде как в скиту со всеми был. И не таким уж он тогда был старцем, и звался пастором, и даже, может, не Иеремией вовсе. Когда жахнуло…
– Да чем жахнуло-то?
– А разве ж я не говорил? – удивился Конрад. – Так метеоритом же. От метеорита все и занялось.
– Метеоритом, – пробормотал И. – Что же, нашли его?
– Кого? – недоуменно моргнул хозяин.
– Метеорит.
– Да какое нашли! Говорю же, сгорело все.
И прищелкнул языком, как будто усомнился в том, что метеорит может вот так просто взять и сгореть.
– Я так понимаю, ваша история с регистрационной книгой и именами примерно тогда началась?
Хозяин нахмурился. Похоже, отвечать ему не хотелось. Детектив снова убедительно помахал перед носом лысого Конрада удостоверением. Тот уже открыл было рот, когда сзади звякнуло. Дверь распахнулась, и в паб ввалилась компания из человек пяти-шести, по виду работяг, хоть с той же фабрики упаковочных материалов. – Конрад! – заорал один из них, здоровый и белобрысый. – Эй, Конрад, я тут слышал, что сегодня все напитки за счет заведения. Многих лет, старина!
Хозяин махнул рукой:
– Наливайте себе только сами.
Белобрысый перепрыгнул через стойку и решительно направился к кранам.
– А это что за шибздик тебя беспокоит?
Конрад широко улыбнулся – почти так же, как улыбался И, когда доставал фальшивое удостоверение.
– А это, ребятки, какой-то хер из налоговой. Говорит, утаиваю я доходы и подлежу ревизии. Вот он и хочет делать ревизию.
– Ревизию, значит? – Белобрысый, забыв про пиво, уставился на И. – Ну чё, ребятки, покажем ему ревизию?
Детектив и охнуть не успел, как несколько дюжих парней ухватили его за руки и за ноги, раскачали как следует и вышвырнули в предусмотрительно распахнутую кем-то дверь. И приземлился на тротуар, пересчитав ребрами ступеньки. Плюгавый шпик, разомлевший было от жары и аромата жасмина, метнулся за куст. Шляпа с него свалилась. И встал, отряхнул пиджак и колени, подобрал шляпу и зло перебросил ее через трепещущие ветки.

Молитвенный дом оказался по-амбарному гулок и пуст. Здесь даже пахло амбаром, из которого вывезли все зерно и откуда ушли даже мыши. Нет, одна мышь все же осталась. Старая серая мышь с высохшими от преклонного возраста лапками и плутоватой мордочкой.
В молитвенный дом И забрался через форточку, без особого изящества подняв задвижку. Можно было бы и не забираться через форточку, но ломиться в двери на глазах у засевших в пабе буянов ему точно не хотелось. Горькая удаль неудачников, которые могли бы стать Талейранами, а стали Гербертами Брюннерами. Сколько же их набралось за почти две сотни лет? И намеревался выяснить это, помимо других вещей.
По обеим сторонам комнаты возвышались то ли хоры, то ли просто щелястая галерея. Под крышей томились солнечные лучи и перепархивали, роняя перо, мелкие птахи. Шум от их крыльев казался театрально-преувеличенным. И обошел помещение на цыпочках, стараясь наступать на менее скрипучие половицы. В центре зала стояла деревянная конторка. Конторка пустовала, но слой пыли на ней был заметно тоньше, чем на остальных предметах. Похоже, когда регистрационную книгу являли миру, она лежала именно здесь.
И приставил руки ко рту воронкой и заорал:
– Эй! Есть здесь кто-нибудь?
После третьего или четвертого крика из-за дальней двери послышались шаркающие шаги. Значит, Ева была права: старец жил при молитвенном доме.
Он и вправду выглядел глубоким стариком, хотя должен был пройти не менее двух курсов омоложения. Кожа обтягивала лысый череп, особенно рядом со ртом, где губы обнажали белесые и беззубые десны. Седые волоски рядом с большими, оттопыренными ушами, пергаментно-желтыми, казались солнечным блеском на позолоте. На старике был оранжевый комбинезон, в руках – большие садовые ножницы и брезентовые рукавицы.
Старец Иеремия с подозрением моргнул голыми веками и прошамкал:
– Как вы сюда попали? Я вроде бы запирал наружную дверь.
– Я шел, шел и вот пришел! – радостно возопил И. – Я – коллекционер древностей, раритетов, собиратель старинных почерков!
Ева предупреждала, что в общину не принимают чужаков, так что с просьбой о причащении к таинству Святого Круза можно было и не соваться. По опыту И знал, что, чем глупее предлог, тем охотней люди верят в его подлинность. Лучше всего принимают страховых агентов, продавцов пылесосов и домашних роботов или что-нибудь совсем экзотическое типа скульпторов по ногтям или борцов за чистоту родной речи.
Пока старец переваривал сообщение, пожевывая черепашьими деснами, И подпорхнул к нему и извлек из кармана пиджака кисточку, пузырек с тушью и лист чистейшей бумаги.
– Что может быть благородней искусства каллиграфии, коллега! В наш технологический век почти все забыли, как отрадно видеть выводимые на чистом листе литеры. Редко и встретишь человека, способного начертать что-либо, кроме закорючки на заборе или гнусного вида граффити. Вы, как я слышал, еще причастны нашему прекрасному деланию. Прошу вас, умоляю, не откажите мне в образце вашего почерка.
Говоря это, И подтолкнул старца к конторке и выложил бумагу перед ним. При этом он не переставал щебетать:
– Я, персонально, предпочитаю утонченное иероглифическое письмо. Однако недостаток иероглифов в том, что их, ха-ха, просто не напасешься. То ли дело буквы, изумительные, волшебные буквы, складывающиеся то так, то эдак, то в совсем невероятных сочетаниях. Сдается, в последнее время их власть недооценивают, а зря…
– Что я должен написать? – перебил ошеломленный старец.
И всплеснул руками и втиснул в дрожащие пальцы Иеремии кисточку, уже смоченную в туши.
– Это абсолютно, совершенно не важно. Главнейшее – почерк. Да вот напишите хоть А и Б.
Старец, послушно дрожа кисточкой, вывел на листе шаткое АБ. Буквы И, конечно, между А и Б не было.
– Как это характерно, – пробормотал И без грамма прежней напускной веселости.
– А? – удивился старец.
– Б! – мрачно буркнул И. – Всё, проехали. Спасибо за проделанную работу, коллега.
– Это всё? – еще сильнее удивился старик.
– Всё.
– Я могу идти?
– Можете.
Старикан в изумлении покачал головой на длинной морщинистой шее и принялся долго, тщательно разворачиваться на негнущихся от ревматизма ногах. Пока Иеремия разворачивался, И подхватил кисточку, влепил между кособокими А и Б маленькую буквицу «и», после чего совершенно школьническим движением пришлепнул сырые чернила к оранжевой спине старца. Бумажка прилипла. Старец замер.
– А теперь, голубь мой шестикрылый, принесите-ка мне регистрационную книгу, – сказал И.
Тон детектива не был тоном приказа, тем не менее старец послушно зашаркал в глубь дома. Бумажка с впитавшимися в оранжевый комбинезон чернилами светилась на его спине, как осенний лист в омуте.

Юрек Огински  (дата рождения) – Энтони Хопкинс  (дата регистрации)
Мария Любраш  (дата рождения) – Мария Стюарт  (дата регистрации)

Специально он, что ли, подбирал Марий?..

Дитрих Александр Вебер  (дата рождения) – Вильгельм Рихард Вагнер  (дата регистрации)
Густав Рауш  (дата рождения) – Генри Альфред Киссинджер  (дата регистрации)
Александра Ковальчик  (дата рождения) – Лайза Миннелли  (дата регистрации)

И так без конца, страница за страницей, больше двух сотен пыльных страниц. Это показалось бы шуткой, если бы многие и многие имена из перечисленных в первой колонке не были на слуху у миллиардов жителей Ойкумены. Это показалось бы подделкой, если бы каждые двенадцать лет, двадцать второго августа по стандартному календарю, запись не выглядела бы чуть по-другому. Нет, те же имена с датой рождения слева, те же земные знаменитости и дата регистрации справа, но… Уж кто-кто, а И, старательно изучивший тысячи образцов почерка, знакомый с алфавитами нынешними, былыми, исчезнувшими и вовсе не существовавшими, с равной легкостью орудовавший кисточкой, мелом, резцом и лазерным карандашом, – уж он-то без труда мог отличить сухое канцелярское царапанье перьевой ручки от шикарного, мягкого росчерка гусиного или даже лебяжьего пера. Бо´льшая часть записей была сделана пером. Конрад Ольховски, Герберт Брюннер, Марта Шпильцехен и еще десятки – сотни за последние пятнадцать дюжин лет, а ровно столько велась эта книга – записаны были перьевой ручкой. Все население Санта-Круз? Все, зарегистрированные в несчастливый день двадцать второго августа, в годы, кратные двенадцати от начала царствия старца Иеремии? От пожелтевших страниц несло пылью и мышиным пометом. Чернила несчастливых записей выцвели. Чернила остальных выглядели свежими, как будто Иеремия занес имена в книгу не далее, чем вчера.
Детектив устало потер лоб и уставился на старца. Старец благожелательно смотрел на детектива, изредка помаргивая, словно ошалевшая от обилия света ночная птица. Кем бы ни был Иеремия сто восемьдесят лет назад, когда на него рухнул то ли огненный метеорит, то ли нежданное всемогущество, сейчас старик совершенно чокнулся. Бродящая в старце «и» беспокоила детектива, как слово, вертящееся на кончике языка. Под тяжелым взглядом И старичок тоже занервничал, заерзал и стал похекивать, будто его душила мокрота. Сгорбившись, он оперся руками о конторку. Тощие лопатки задрались. Старец набрал в легкие воздуха, яростно, с клекотом и свистом…

мама не хочу опять переезжать – Майки это Твой-Новый-Папа тебе там будет хорошо папа нас любит боженька нас тоже любит гляди какой домик – сломанные ставни надо красить краска пахнет сильно это называется хлев воду носить с колонки – у Твоего-Нового-Папы борода Твой-Новый-Папа не любит когда говорят громко ругаются и опаздывают к мессе у него ремень щелкает больно – не бегать по лужам кормить корову ногам холодно тяжело качать ручку – с неба падают звезды такие красивые прямо как крест над часовней – у Твоего-Нового-Папы новая жена – мама ругается собирать чемоданы опять переезжать большой город много дыма школа огорожена решеткой решеткой металлоискатель большие мальчишки курят траву полицейская сирена много дыма очень много дыма бьют а ты бежишь решетка карточные фокусы показывал Чмоки – Чмоки взяли пять лет ничего страшного – лотерея беспроигрышная лотерея – мы не воруем помнишь маленького человечка во фраке и с тросточкой мы дарим людям их мечты – Чмоки убили в тюрьме порезали лезвием это будет самая блестящая афера за всю историю ты жил там ты знаешь как они думают эти сектанты – надо придумать что-то новенькое гляди как он лыбится его звали кажется крузом – ОЗИРиС отваливает бабки всем этим святошам сохранение малых религий блин ты подумай мы малая религия мы переселяемся на новую почву бежим от преследований гы ну разве не смешно вот ослы мы берем бабки и сваливаем – берем бабки и сваливаем – вот козел он и вправду чокнулся зачем тебе это мы же придумали чисто для смеха а он и вправду летит со всеми этими чокнутыми ладно бери свою долю и отваливай псих – звезды вокруг такие красивые что не поверишь не поверишь мама не… 

И с новым изумлением смотрел на тощего задыхающегося старичка. Когда-то, больше двухсот лет назад, старичка звали Майком О’Меллори, и он придумал аферу, действительно блестящую аферу. Он придумал новую веру. Общество Защиты Исчезающих Религий и Сект – ОЗИРиС – тогда и вправду жертвовало деньги направо и налево, потому что на самом-то деле было еще одной из вывесок Партии Исхода, первым программным пунктом которой значилась неограниченная экспансия в космосе. Под любым предлогом: добыча полезных ископаемых, расселение кишащих, как муравейники, мегаполисов или вот защита вымирающих культов. Только вперед, без оборудования, на древних кораблях-ковчегах, где искусственная гравитация включалась два раза в сутки, без медицинских служб, на планеты со слабым или почти никаким терраформированием. Общине Святого Круза удивительно повезло. Аксель оказался вполне пригоден для обитания, к тому же с ними в ковчеге летели еще многие, многие тысячи: адвентисты, иеговисты, жрецы Амона, новые катары, технолобберы и поклонники Бога Дождя Ихмури. Почти все они были упрямы, не склонны к сантиментам и трудолюбивы, как американские пионеры. Они организовали маленькие независимые поселения, и вскоре Аксель стал чем-то вроде заповедника экзотических религий.
Однако И удивляли не эти, вполне общеизвестные, факты. Непредсказуемость человеческой природы – вот что беспокоило его. Майк О’Меллори должен был сбежать с добытыми в ОЗИРиСе деньгами. Вместо этого Майк О’Меллори бросил приятелей, таких же мошенников, и отправился на Аксель с одураченными им людьми. Что бы ни творил Майк О’Меллори до и после, такой поступок заслуживал уважения. И обогнул конторку и сорвал со спины старика бумажку. Скомкав листок, детектив швырнул его на пол. Глаза Иеремии, до этого блаженно-бессмысленные, неспокойно забегали.
– Майк! – позвал И, щелкнув под носом у старика пальцами. – Майк О’Меллори, Майки, я хочу поговорить с вами.
У И не хватило бы сил, чтобы вернуть старику разум, но на одну беседу чернильной буквицы, все еще бродящей в крови Иеремии, должно было хватить.
Майк О’Меллори моргнул и уставился на детектива. Выцветшая радужка налилась зеленью, в остатках волос мелькнула рыжина, и лицо вдруг сделалось одновременно грубовато-простодушным и сметливым.
– Инспектор Йорген, вот так встреча, – пророкотал Майк.
И понятия не имел, за кого его приняли, и не стремился это выяснить.
– А я-то думал, что вас подстрелили, – продолжил Майк. – А вы вон оно как, живехоньки. Правду говорили – от вас даже у черта под хвостом не укроешься.
Детектив хмыкнул:
– А вы и вправду полезли к черту под хвост Майк. Какого дьявола вас занесло на Аксель?
Майк почесал ухо, как будто в нерешительности.
– Что тут скажешь, инспектор. С одной стороны, понятно, ваши друзья разнюхивали, близко уже подобрались. С другой – ну не бросать же их, дурачков этих? Вы ведь не знаете, инспектор, но поначалу к нам все больше убогонькие шли, совсем миром стукнутые. Из тех, что в бумажный стаканчик милостыню по обочинам просили. И как эту публику отправить, да в одиночку? А потом я еще такое подумал… – Тут Майк замолчал и уставился в окно, где день медленно поворачивал к закату.
– Вы подумали?
Майк не ответил, зато ответила буква «и», заглянувшая далеко, дальше чего уже невозможно.

майки это просто звезды уйди с крыши холодно – мама но я хочу я хочу чтобы это были не просто звезды ты же сама говорила говорила говорила ты врала мне мама? – я пошутила никого там нет 

И поморщился и потер переносицу.
– Вы подумали, Майк, что, если на Аксель отправляется столько истинно верующих, их бог или боги явят какое-то подтверждение? Так? Вы всегда хотели узнать… – И не успел договорить.
Старик перегнулся через конторку и сграбастал детектива за ворот пиджака:
– Теннисные мячики.
– Что? – удивился И.
– Молитвы – как теннисные мячики, отскакивающие от стенки. Ясно вам, Йорген или как бишь вас там? Но когда играет тысяча, миллион игроков, когда бьют в одно и то же место год, два, десять – один из мячиков непременно пробьет стену. И вот тогда…
– Тогда что? – спросил И, не пытаясь освободиться.
Майк бросил его сам и нервно потер руки.
– Тогда… Тогда, Йорген, ты сидишь на крыше и в тысячный раз смотришь в небо, и ждешь, ждешь, ждешь, как дурак, какого-нибудь знака.
Но знака нет, потому что ты дурак. И ты поворачиваешься и идешь спать. Засыпаешь в своей гребаной постельке, как младенец у титьки, а просыпаешься от того, что на твой дом свалился гребаный ангел, и он весь в огне, и все горит: люди, вещи горят. Его сбило моим теннисным мячиком, понимаешь? Раз – и по лбу. Как тут не грохнешься вниз? И вот эта тварь катается по двору и тоже горит, и ты, дурак, не знаешь – то ли людей спасать, то ли небесную гадину, которую сам себе выпросил… – Старик закашлялся. Он кашлял долго, с взлаивающими похрипываниями, трясся сам и тряс конторку.
И понял, что пора заканчивать. Подошел к старику и основательно огрел его между лопатками. Ладонь И обожгло мгновенным холодом, а изо рта Майка О’Меллори вылетел комок черной туши. Вылетел и кляксой плюхнулся на открытую страницу книги. И присмотрелся. У кляксы были два распластанных, словно в полете, крыла. Черная ниточка туши, как нить слюны, потянулась вверх по странице и коснулась последнего имени в списке. И прочел его и нахмурился.
Уже на выходе, после того как помог разом ослабевшему старцу добраться до постели, детектив выдернул последнюю страницу регистрационной книги, аккуратно сложил ее и засунул в карман.

4. Омега

И выбрался тем же путем, что вошел, а именно – через форточку. Солнце уже катилось к закату и было вправду красным. Над домами стояла пыльная дымка. И двинулся вперед без особой цели и направления, однако ноги безошибочно вывели его к бару. Сидя за стойкой и потягивая виски, И сделал следующее:
1) внимательно перечитал выдранную им из книжки страницу;
2) скинул сообщение знакомому гээсбэшнику;
3) отправил сообщение Еве;
4) удостоверился, что плюгавый господин его более не преследует.
Проделав все это, И вытянул длинные ноги, расслабился и даже, кажется, задремал. Если бы у И была шляпа, он непременно надвинул бы ее на нос, но шляпу детектив честно вернул коллеге.
Когда И снова открыл глаза, за окнами уже смеркалось. Детектив расплатился и вышел в ночь, пропахшую цветущими в садиках розами. Немного поплутав по переулкам, он остановился за пабом «Горелый скит». Здесь было темновато. Лишь на площади перед молитвенным домом горел фонарь да освещенные окна паба бросали на тротуар желтые прямоугольники. В кустах жасмина поскрипывало, звезды в небе раскинулись полотенцем – так и казалось, что гигантский небесный бармен протирает надтреснутый стакан. Засунув руки в карманы, И принялся ждать. Ждать ему пришлось недолго. Послышались шаги, в темноте мелькнуло что-то белое.
– Ева? – позвал И.
Но это была не Ева. Из переулка вынырнули четверо. Возглавлял их невысокий человек в рубашке с закатанными рукавами. Рядом шагал давешний белобрысый верзила. И сделал шаг назад и уперся бы спиной в забор, если бы его не схватили за локти. Значит, их больше, чем четверо. И дернулся и получил кулаком по почкам. Из темноты раздалось:
– Вы знаете, кто я такой?
И прищурился. Говорил невысокий; когда он шагнул вперед, свет из окна упал на нервное, подвижное лицо и темную челку.
– Герберт Брюннер?
– Угадали.
И попробовал оглянуться, но руки ему скрутили основательно. Детектив так и не понял, сколько человек стояло у него за спиной. Он скривился и произнес:
– Ева…
Невысокий усмехнулся:
– Ева здесь ни при чем. Что моя жена шлюха, я понял давно. Вы у нее, приятель, не первый. Все эти ее поездочки к матери… Я звонил в клинику. Она мать уже лет десять не навещала.
Голос у Герберта Брюннера был высокий и отрывистый. И хмыкнул:
– А вы, я вижу, пытаетесь соответствовать. Только тот персонаж, которого вы копируете, свою женщину не тиранил и шлюхой не обзывал.
Белобрысый шагнул вперед. Коротко размахнувшись, он всадил И кулак под дых. Детектив захрипел. Невысокий передернул плечами и продолжил:
– Как я уже говорил, это не принципиально. Можете трахать ее хоть от заката до рассвета, в любой удобной вам позе. Мне плевать, лишь бы девочки не узнали.
– Что вам от меня надо?
– Мне надо, чтобы вы не рыскали у нас тут и не вынюхивали. Мне надо, чтобы вы исчезли.
Чужие руки полезли в карманы И. На свет явилась сложенная бумажка. Последний листок из регистрационной книги.
– Ваша жена…
– Моя жена дура, каких свет не видывал. Но даже при всей ее тупости она должна была бы понять, что не дело впутывать чужаков.
До И начало доходить.
– Последние имена… Это вы их вписали? Нет, вы не могли, почерк тот же…
– Правильно, не мог. – Герберт Брюннер усмехался. – Я не мог. Пытался. Проклятое перо у меня в руках не пишет. Видите ли, у этой твари, ангел он там, демон или другой выродок, была договоренность только со стариком. Без передачи прав.
Пока Герберт говорил, белобрысый снова сложил кулак и врезал И в солнечное сплетение. У детектива перехватило дыхание. Отдышавшись, он выдавил:
– Значит, вы догадались…
– Конечно, я догадался. Не вы один такой умный. Я ведь тут прожил всю жизнь, кое-что видел. Кое в чем убедился. И знаете что?
– Что?
– Чушь, что судьбу делает какое-то имя в какой-то старозаветной книжке. Полная чушь. То, что мое имя нашкрябали не той ручкой, не делает меня ничтожеством.
– Зато делает психопатом, – пробормотал И, за что снова огреб под дых.
Когда И попробовал разогнуться, Герберт схватил его за волосы на затылке и, приблизив свое лицо к лицу детектива, прошипел:
– Да, я не стал третьесортным поэтишкой. Ни поэтом, ни художником, ни каким-нибудь ваятелем голых баб я не стал. Зато вот они… – Тут Брюннер потряс смятой страницей. – Они станут. А? Каково? Старикан-то давно выжил из ума, только и помнил, что имена с последних листов энциклопедии. А я ему напомнил. Атилла. Наполеон. Чингисхан. Пока они детишки, а вот годков через десять подрастут. И тогда Вселенная содрогнется. Содрогнется, потому что ее держу руками за шкирку я, я, Герберт Брюннер, рабочий с поганой фабрики упаковочных материалов. Каково, а?
– Не очень, – честно сказал И, за что заработал удар палкой по затылку и на мгновение отключился.
Его куда-то волокли. Его тащили в темноту и били по пути ботинками под ребра, потом бросили на землю и снова били. Он попробовал закрыть голову руками, но кто-то наступил на пальцы.
– Кончать его надо, – буркнули сверху.
– Нет. – Снова Брюннер. – Поднимите его.
И вздернули на ноги. Глаза у детектива заплыли, так что видел он смутно. Видел, как Брюннер сложил кулак, со вкусом примерился и врезал ему в челюсть. И еще раз. И еще.
– Не надо, – прохрипел И. – Вам это не понравится.
Брюннер рассмеялся, снова занес кулак и заорал, как будто его резали.
Не было фонаря, но И даже без фонаря видел, как белое пятно руки оплывает, как съедают плоть чернильные крапинки. То, что текло в жилах детектива вместо крови.
– Это какая-то кислота!
– Я его обыскивал…
– Смотрите!
В лицо ударил луч фонарика.
– У него кровь синяя…
– Да он не человек!
Над всем этим висел тонкий визг катающегося по земле Брюннера – чернильная синь разъела его ладонь до костей и ползла выше.
Детектива уронили на землю. Он приподнялся на локте – как раз вовремя, чтобы увидеть тусклый блеск ствола и ощутить горячий толчок, и снова, и снова.
– Уходим!
– Берите Брюннера…
– Оставьте его, это заразно…
Луч фонарика, заметавшись, вырубился, и навалилась тьма.

И не знал, сколько минут – или часов – он провел без сознания.
Когда И очнулся, небо на юге нерешительно серело. Однако ждать рассвета не приходилось – это был лишь смутный отблеск второго солнца, не встающего над здешними широтами. В серых сумерках грязь, в которой детектив лежал щекой, казалась особенно вязкой. И не сразу сообразил, откуда тут взялась грязь. Лишь пощупав рубашку, он ощутил на груди влажное. Две пули ушли в плечо, одна вроде бы застряла в ребре. Поднатужившись, И перевернулся на спину. Он хотел не закричать, но не закричать не получилось. На крик никто не откликнулся. Детектив развернул голову и обнаружил в паре метров от себя смятый ком одежды, замазанной синькой, – все, что осталось от вершителя судеб Вселенной Герберта Брюннера.
– Как вы яхту назовете, – пробормотал И.
Рассмеявшись, он чуть снова не потерял сознание от боли в ребрах.
И не был человеком. Но больно ему было по-человечески. Это приходит со временем, боль.

Спустя некоторое время И поднялся и пошел, шатаясь. Сломанная рука свисала плетью. И мотало от фонаря до фонаря, от одной живой изгороди, пахнущей жасмином, до противоположной. Боль, как ни странно, почти утихла. В какой-то момент из тумана вынырнуло светлое платье. Женщина с васильковыми глазами сказала И, что напугана. Что ей не нужно другой судьбы. Что пусть И даже не пытается, она не хочет, и всё. А вообще, быть богатой вдовой – это чертовски здо´рово. С И она не останется ни за какие коврижки, потому что И страшный и не человек вообще.
Детектив знал, что никакой женщины нет, что над ним просто насмехается туман. Сырость вредит рукописям. И снова расхохотался. Боль вернулась.
Он шел, пока не уткнулся лицом в жасминовый куст. Кажется, это был тот самый куст, за которым укрывался плюгавый шпик в шляпе. Кажется, даже шляпа свисала с верхней ветки. И протянул руку, снял шляпу и нахлобучил себе на голову. Шляпа была чуть-чуть тесна, но в целом подошла. Так, в чужой шляпе, он и вывалился на площадь.
Перед запертой дверью молельного дома стоял скутер. В седле скутера сидел некто, на ком тоже была шляпа – фетровая, с трапециевидной тульей и узкими полями, с лентой, за которую заткнуто было роскошное гусиное перо. А может, и не гусиное.
Вежливо приподняв свою шляпу, И по-шутейски раскланялся, чуть при этом не рухнув.
– Вы пьяны, – брезгливо сказал некто в седле скутера.
– Прозрачней стекла, – честно возразил И.
– От вас несет виски. Вы грязны и смахиваете на дешевого клоуна.
– А вы, значит, на дорогого? – огрызнулся И.
Некто в седле ему не понравился. Слишком уж высокомерное у него было выражение физиономии, и брови задирались недоуменно и презрительно. Вдобавок весь он был какой-то серый, как серая грязь под щекой И в несчастливом месте у дороги. Сам И предпочитал белое или черное, под настроение.
– Посмотрите, до чего вы себя довели, – сказал обладатель щегольской шляпы. – Нет, я понимаю, что к высшим иерархиям вы никогда и не принадлежали, но общение с людьми испортило вас окончательно.
– К каким иерархиям? – хмыкнул И. – Я гляжу, при падении ты, друг, ударился головенкой. Или на тебя подействовали бредни чокнутого мистера О’Меллори? Не вообразил ли ты себя ангелом Божиим, Михаилом-архистратигом? Хочу разочаровать тебя, парень. Ты буква, так же, как и я. Всего лишь буква. А все буквы по определению равны.
– Я есмь Омега, – важно возгласил сидящий на скутере. – Последняя литера небесного алфавита. А ты и до «иже» сейчас не дотягиваешь. Для меня ты не больше, чем для тебя – какой-нибудь значок в коде местной инфосети.
– Тем не менее ты прислуживаешь выжившему из ума пророку несуществующей религии. Ты вообще соображаешь, что´ он нацарапал твоим перышком? Что ты себе позволяешь, Омега?
Вытащив из-за тульи перо, гость задумчиво на него уставился.
– Это не важно. Старик скоро умрет, и все смоется дождем. – Подняв голову, он добавил: – Мир людей несущественен и потому забавен. Я даже нашел себе место в тирольском хоре. Так мало осталось настоящих тирольцев. Дирижер говорит, что у меня небесный голос. Серебро и ангельские трубы, говорит он.
– У тебя не все дома, – мрачно заметил И.
– У меня-то дома как раз все прекрасно, – ухмыльнулся Омега. – У меня даже есть возможность их навещать, пусть и раз в двенадцать лет. Ты догадался правильно. Вчера я забрал перо для своего путешествия и вот сегодня возвращаю. Но возвращать его мне придется еще недолго, ведь старик умирает. А где твои крылья, И?
И не ответил.
Омега печально покачал головой:
– Признайся – они сгорели. Мои тоже почти сгорели. Если бы не бедный сумасшедший, любитель глядеть на звезды и верить в несуществующее, я лишился бы и последнего перышка. Зовущий себя Иеремией помог мне его сохранить. Разве этот поступок не стоит благодарности?
И тоже покачал головой:
– Не такой.
– Не такой? – Омега снова усмехался. – А что бы ты сам отдал за одно перо?
Фальшивый рассвет подмигнул и сгинул на юге. Небо снова заполнилось чернотой. Звезды валились на дранку крыши и скатывались тяжелыми росяными каплями. Кап. Кап. Кап-кап.
И не ответил, но Омеге и не нужно было ответа.
– Вот видишь. А ведь я могу помочь тебе. Одним росчерком. Хочешь? Хочешь, я сделаю так, чтобы эта женщина, Ева, осталась с тобой навсегда? Или нет, хочешь, я верну А и Б? Тебе ведь, наверное, одиноко без них там, на Трубе. Конечно, они будут не совсем такими, как прежде, но разницы ты не заметишь. Старик ждет меня только с рассветом, так что время еще есть. Решай.
Вечно похохатывающий толстяк, балагур А. Задира, нервный игрок Б. Да, с ними было бы легче.
И развернулся на каблуках и пошел прочь. Он надвинул шляпу на лоб и шагал, посвистывая, и небо над ним бушевало звездопадом. На небе было больше дыр, чем звезд. Но что такое звезды без черноты между ними?

Железный дровосек

В твоем доме будет играть музыка,
но ты ее уже не услышишь…
Присказка

Меренга ползла к Крокодилопастому. Меренга была белая-белая, как молоко, от ее спинных пластин отражалось солнце, так что блеск меренги почти сливался с блеском песка. Я бы и не заметил ее, если бы не ждал.
Меренги всегда приползают, когда в пустыне бурят, а Крокодилопастый как раз бурил. Он у нас в команде бурильщик. Витценгерштейн, инженер, вычислил, где проходит труба, и время сброса тоже он вычислил. Ну а я отвечаю за меренг и прочую живность.
Меренга продвигалась не спеша, так что у меня еще было время докурить сигарету. Тем более что, кроме меня, зверюгу пока никто не заметил. Это вечное западло. Только закуришь и сделаешь пару затяжек, как кто-нибудь непременно приползет. У меня всего две пачки осталось, так что я сидел на песке и наблюдал, как тварь двигает своими бронированными боками. Меренги ползают неслышно. Единственный шанс их заметить – это ощутить перемену в пульсирующем мерцании над песком, что-то вроде струйки воды, втекающей в стоячий пруд.
Крокодилопастый трясся на своем буре, ему было не до меренг. Я стряхнул с брюк пепел и встал. Витценгерштейн, лежавший на расстеленной плащ-палатке неподалеку – лежать прямо на песке он не мог, в момент бы спекся, с его-то кожей, – повернул ко мне голову. Я поднял монтировку. Меренга ползла. Можно было замочить ее прямо отсюда, но иногда от выстрела эти твари лопаются. Потом не отмоешься. Кроме того, нужно мне было и кое-что еще. Я подошел к меренге сзади. «Подошел» – это в моем восприятии. Витценгерштейн, у которого язык подвешен явно лучше, чем остальные части тела, говорит, что мое движение напоминает ему змею. Длинную серую змею, мазок на границе воздуха и песка, неуловимый человеческим глазом. Я никогда не видел змей.
Эта меренга, похоже, тоже не была знакома со змеями. Очень медленно она повернула ко мне голову, и я успел разглядеть под панцирем маленькие умные глазки и здоровенные жвала. Говорят, меренги произошли от людей. Очень уж у них взгляд осмысленный, осмысленней, чем у Крокодилопастого, например. Я ударил над жвалами, чтобы не повредить ядовитых желез. Меренга застыла. Я ударил еще пару раз, для верности, потому что у некоторых меренг очень толстый панцирь на лбу. Потом достал нож.
Я как раз заканчивал трепанацию меренгового черепа, когда сквозь равномерное буханье бура пробился резкий свист. А затем заорал Крокодилопастый.

Атлила – город-герой. В Атлиле живут нетники. Витценгерштейн при упоминании Атлилы щурится пренебрежительно. Мол, какие еще нетники? Наши же бывшие колонисты. Поджали хвосты и вернулись на матушку-Землю. Ничего особенного. Но я-то знаю – это всё из серии «зелен виноград». Пустили бы Витценгерштейна в Атлилу – побежал бы, скачками помчался бы, даром что одноногий. Но не пустят. Недотягивает он до человека по их стандартам. Для Крокодилопастого Атлила – миф. Крокодилопастый открывает здоровенную пасть, язык вывешивает, мотает уродливой башкой. Для него реальны только выбросы и труба, он и в существование меренг-то слабо верит. То, что считается мозгом Крокодилопастого, не в состоянии оперировать абстракциями.
Атлила существует. Я знаю, что это такое. Огромный, похожий на нарост лишайника город под низким небом. Атлила тянется вдаль и вширь, растет, жрет, испражняется и умирает. Нам достаются моча и фекалии, иногда – продукты распада, и всего этого вполне достаточно, чтобы убедить меня в ее реальности. Я гажу – следовательно, я существую.
Атлила отлила в очередной раз, и, похоже, нам крупно повезло. Шел пас – так называют его нетники. Попросту говоря, помои. Если бы нетники поймали нас сейчас у трубы, перестреляли бы, как крыс. Мы воровали запрещенный к экспорту материал прямо у них под носом.
Нард. 
Смешайте две четверти того, что хлещет сейчас фонтаном из пробитой Крокодилопастым скважины, четверть меренгового яда, добавьте воды и эфедрина – и получите нард. На планетах периферии за каплю этого снадобья убьют родную мать. Впрочем, не знаю, есть ли у них там матери.
Крокодилопастый слез с уродливого трактора, на который он присобачил бур, и ковыляет к нам. Золотые руки у парня, если бы не башка – взяли бы в любой поселок без калыма. А так его дети камнями закидывают. Крокодилопастому с того, впрочем, ни горячо, ни холодно – пока что это не его дети.
Витценгерштейн приподнялся на своей плащ-палатке, следит за струей, держа руку козырьком над глазами. Глаза у него слабые, сжег на здешнем солнце. Гиперчувствительность. Он старый, старше меня лет на десять; удивительно, как он вообще еще держится. Глядя на меня, Витценгерштейн обычно вздыхает и начинает рассуждать о вероятности благоприятных мутаций. Но сейчас ему не до рассуждений. Надо быстро подводить трубу и загонять эту дрянь в цистерну – кто знает, как долго продлится выброс.

Вечером мы лежим под небом, глядим на звезды. Звезды здесь намного больше, чем на севере, но не такие яркие. Быстро холодает. Скоро придется забираться в кабину трактора. Крокодилопастый свинтил бур, уложил в кузов. Цистерна пойдет на буксире. На две трети заполнена – больше, чем мы рассчитывали. У скважины уходят в песок последние черные капли. Некоторое время тут ничего не сможет расти, даже меренги постараются обходить это место стороной.
Крокодилопастый садится, делает знаки руками. Говорить он не может, поэтому гудит сквозь ряд выступающих зубов. Я не смотрю – и так знаю, о чем он. Крокодилопастый мечтает открыть заправку. Пас – неплохое топливо, треть цистерны можно обменять на оборудование, оставшейся трети хватит на пару лет. Шаман наврал моему бедному другу, что, мол, в Дальнем поселке есть клиника генмодификации. Не знаю, что уж шаман смыслит в генетике, но Крокодилопастый уверовал. Хочет накопить денег и податься в Дальний. Очень его там ждут.
Витценгерштейн делает вид, что не верит в клинику, но я почему-то заметил, что, с чего бы ни начался у него разговор с поселковыми, все сводится к дороге на Дальний. Удивляет меня это. Почему-то как раз такие умные мужики и попадаются на всякую чушь. Вроде бы и не верят, но тишком, тайком, про себя думают – а вдруг?
Мне не нужна клиника. Крокодилопастый уже ежится, поглядывает на трактор. Витценгерштейн – тот вообще завернулся в свою плащ-палатку, только длинный нос торчит, утыкается в звезды. Я не чувствую холода. Я не чувствую жары. Я могу пройтись по песку босиком, могу жрать камни, могу справиться в одиночку с целым выползком меренг. Много чего я могу, но в основном такого, чего мне вовсе не нужно.
Вот и сейчас – Крокодилопастый машет своими клешнями, Витценгерштейн звезды считает, а я думаю об Анне. Приятно пересыпать в ладонях песок и думать об Анне. Мелкие песчинки липнут к ладоням, надо будет потом стряхнуть, ну а пока – пусть липнут. У Анны широкие бедра, и ей это не нравится. Кожа смуглая. Отец ее – шаман, а мать из маросеев, вот и вышло ни то ни сё. Так она о себе говорит. Говорит, но втайне улыбается самыми уголками губ, знает, что никто так не думает. Она носит длинные юбки, иначе все поселковые только и делали бы, что пялились на ее ноги. Когда она несет на голове кувшин от колодца, солнце отражается от поверхности воды и над головой Анны появляется подобие нимба. Анну взяли бы в Атлилу, но она туда не хочет.
Мне она сказала: «Знаешь, Кроч, мне плевать на белую верблюдицу и прочее, что там папаша говорит. Но с Железным Дровосеком я жить не буду».

Небо над пустыней к рассвету бледнеет. Позже оно становится ослепительно белым, горизонт дрожит, и ветер гонит песок. Только тихий свист, шурх-шурх песка и тарахтение нашего трактора.
День. Жара. Пе´кло. Крокодилопастый у штурвала истекает чем-то вонючим, возможно по´том. Витценгерштейн – тот вообще забился под темный пластиковый козырек, старается не высовываться на солнце. Эти двое экономят воду, нам еще два дня ползти по пустыне. Я отвинчиваю колпачек у своей фляжки, делаю большой глоток, демонстративно смачиваю лоб. Зачем мучиться сейчас, если можно потом? Витценгерштейн вздыхает, помаргивает слезящимися глазами за стеклами очков. Я делаю еще глоток. Тут он не выдерживает.
– Алекс, – говорит он, – я вас не понимаю. Ну я, ну Бенедикт, – (так зовут Крокодилопастого), – это еще ладно. Но вы-то что здесь делаете? Вас же в Атлиле с руками оторвут. С вашиМито генами.
– Нужна мне эта помойка, – отвечаю я, просто чтобы что-то сказать.
– Хорошо, не в Атлиле. Отправляйтесь на Внутренние планеты. На периферию. Там же рай. Там вы станете нормальным человеком. Даже лучше. Вас могут взять в космофлот. Наконец, вы сможете просто жить, не видя этого убожества. Что вы делаете в нашей чертовой пустыне? Варанов сторожите?
– Витценгерштейн, зачем вам пас? – проникновенно спрашиваю я. Смачиваю платок водой, протираю лоб. Вода стекает тонкой струйкой на пол кабины и почти мгновенно испаряется.
Крокодилопастый за штурвалом начинает нервничать.
– Зачем вам пас? Этот недоумок, – я киваю на нашего молчаливого товарища, – надеется разбогатеть и стать принцем Очарование. Но вы-то ведь не настолько тупы, чтобы верить в подобную чушь? Так зачем вам таскаться с нами по пустыне? Вы же скоро умрете, Герберт. На том свете походите и на одной ноге.
Витценгерштейн опускает глаза, снимает очки, медленно протирает стекла. Ему нечего сказать. Возможно, он не прочь меня ударить, но вместо этого протирает стекла очков.
«Ну же, – думаю, – ударь».
– Иногда, – произносит он наконец, – мне кажется, что вы – не меньшее уродство, чем я или Бенедикт. Просто у вас это где-то внутри. Бенедикт, остановите, пожалуйста.
Крокодилопастый мотает башкой.
– Мне надо. Остановите, Бенедикт.
Витценгерштейн даже помочиться с борта не может. Ему для этих целей нужно уединение. Не важно, что в плоской как блин пустыне уединиться можно разве что под песком.
Витценгерштейн неловко спускается, ковыляет на своем протезе, гордо развернувшись ко мне задом. Правильно. Можно мне и зад показать как последний аргумент.
Я закрываю глаза.

Я был моложе на два или три года. Я и сейчас не стар. С моими генами… Да, с моими генами я еще долго протяну.
Был вечер, когда я привел в поселок белую верблюдицу. Не в поселок даже – в стойбище. Шаман в тот год кочевал с семьей. Детишки вы´сыпали на улицу, пальцами на меня показывали, пускали слюни. Ну ясно. Белых верблюдов в этой пустыне уже с полвека не видели. Их разводят на Терре, и даже там они стоят бешеных денег.
Верблюдица пахла приятно. Чем-то вроде сушеных фруктов – изюма, кишмиша. Я даже удивился поначалу. Потом подумал, что, если уж вести селекцию, можно позаботиться и о запахе.
Я привел ее к шатру шамана. Верблюдица согнула мосластые колени и мягко опустилась в пыль. Это была хорошо воспитанная верблюдица.
А вечером был праздник. Тогда я, кажется, впервые попробовал нард. Чистый нард, не ту дрянь, которой торгуют на Внутренних мирах.
Шаман шаманствовал, плясал, обрядившись в шкуру и перья, его огромная тень металась по лицам и падала в костер. Били бубны. Еще что-то трещало. Из темноты пялились глаза, и должно было быть жутко, но было – никак. Я лежал на кошме. Возможно, сделанной из шкуры той, первой верблюдицы. В одной руке была чашка, в ней плавали нард и ворсинки. В чашку валились комары. Я глотал нард вперемешку с верблюжьим волосом и комарами, и надо мной вращалось небо. Бум-бум. Что-то там назревало. В шатре пахло сухими фруктами, и груда тряпья на полу оказалась старухой, поспешно куда-то порскнувшей. Что же было у меня во второй руке? Каждый раз, когда я пытаюсь вспомнить, накатывает темнота. Тишина. Тяжесть. Забвение.

Эта меренга была быстра. Но в быстроте своей слишком несдержанна. Витценгерштейн заметил ее раньше, чем та успела впиться ему в череп жвалами. Если в отношении Крокодилопастого порой возникает сомнение – сожрать его хочет меренга или, напротив, считает подходящим партнером для любовных заигрываний, – с Витценгерштейном разговор у твари был короток. Инженер скачками мчался от меренги на своем протезе, та поспешала за ним. Я залюбовался. Слишком сильный контраст – красивое, мерное скольжение меренги и уродливые прыжки старика. Неизбежно тварь должна была настигнуть Витценгерштейна, если бы Крокодилопастый не схватил ружье и не разнес ей череп.
Я протянул старику руку, когда он взбирался обратно в кабину. Витценгерштейн на меня и не взглянул. Залез и уселся под козырек. Крокодилопастый дал ему фляжку. Витценгерштейн пил долго и жадно. Я не стал дожидаться, пока он напьется. Спрыгнул на песок и пошел проверять, целы ли у твари жвалы.
Снова ночь, и снова звезды близки. В такие ночи замерзает смазка в моторе. Шууу – свистит ветер. Шууу.
Я могу пить чистый пас. Конечно, эффект не тот, что от нарда, но сейчас мне было плевать. Шуу.
«Ты слишком совершенен, – говорила мне Анна. – Такие, как ты, не должны рождаться. Из-за тебя я чувствую себя неполноценной. Уродливой. Мерзкой. Маленькой и жалкой, как букашка. Но дело не в этом. Все мы тут жалкие, маленькие и мерзкие. Но мы – люди. А ты, Алекс…»
Да. Поглядела бы она на меня сейчас.
Пас тек по губам, по рубашке, маслянистой черной лужей стоял в глотке. Поднеси ко мне сейчас спичку – я вспыхнул бы, как факел. Пас был тягуч, и фляжка, еще днем опустошенная мною, заполнялась медленно.
Сначала начинает гудеть в ушах. Тонко, тоньше комариного звона. Потом становятся четче цвета. Иногда мне кажется, что весь мир – лишь оттенки серого, а цвета я просто выдумал от праздности. Серебро меренги на песке. Красное на белой верблюжьей шерсти. Ночью в пустыне не бывает красок. Только серая земля и черное небо.
«Анна, – сказал я ей, – хочешь, я пойду в Дальний? Они сделают меня обычным. Тогда я вернусь за тобой».
Врачи в Дальнем – они мастера. Запросто могут приделать ногу Витценгерштейну, могут вернуть Крокодилопастому человеческое лицо. Ничего это им не стоит. В Дальнем огромная клиника, все оборудование – с Внешних планет, самое дорогое. Там, говорят, даже мертвых воскрешают. Там смогли бы вытащить мое шестикамерное сердце и вставить обычное, человеческое. Но помочь мне они все равно не в силах.
…Анна развернулась и медленно пошла к поселку. Медленно, как уходит тень, когда встает над пустыней солнце.
От нарда больно дышать. Кажется, до сих пор над тобой – не небо, а крыша шатра, душные тряпки, чья-то рука вырывается, вырывается и не может вырваться из твоей. Вскрикивает чей-то голос, накатывают пряность и жар, черный, маслянистый сок забвения.
…А потом звон в ушах перерастает в мелодию.
После той шаманской ночи в шатре Анна вышла за Крокодилопастого. За Крокодилопастого! Она и сейчас его ждет. Готовит ему еду. Даже, кажется, собирается родить ему детей. А у Витценгерштейна детей трое, двое из них – нормальные. Его дочка в прошлом году ушла в Атлилу. Интересно, кто бы родился у нас с Анной?

Наверное, будет красиво. Наверное, меренги и прочие твари выползут из своих гнезд, только для того чтобы сгореть мгновенно и ярко. А может, следовало бы пощадить цистерну. Возвращаться сюда год за годом, наполнять фляжку и относить ее нетнику-стратонавту. Тот будет говорить, что цены на пас растут с каждым днем, и радоваться, если фляжка будет полна больше, чем на треть. Ни к чему наводнять рынок ценным товаром. А здесь меня будут встречать веселыми оскалами два скелета. У одного из них будет крокодилья пасть, а с провалившегося носа второго все еще будут свисать треснувшие очки. Анну я больше не увижу, так что мне не придется объяснять, куда подевался ее муж.
Холодно, братцы, ночью в пустыне холодно. Огоньку мне. Гори, душа!
Я могу смотреть на пламя, равное по яркости пламени ядерного взрыва, не щуря глаз.

Зачем собаке пятая нога?

Двое на веранде распивали куаровый сок из высоких граненых стаканов. Солнечные лучи пробивались сквозь навес из листьев пальмакации и ласково щекотали физиономию одного из собеседников – плотного, краснолицего сержанта Кунни Бабушки. Его тропический шлем лежал на столе, а сам сержант постоянно смахивал выступающие на лбу капли пота тыльной стороной ладони. Второй мужчина, хозяин дома, был поджар и смугл, с седоватыми висками и насмешливым ртом. На базе его не звали иначе как Док Дулитл, хотя настоящее имя его было Ирвин Ричардсон.
– Жарко сегодня, а? – пропыхтел сержант.
Хозяин дома улыбнулся:
– Добро пожаловать на Таильти. Ничего, через пару деньков привыкнете. Хотите свежего сока, из холодильника? Ваш, наверное, уже степлился. Я попрошу Ольгу принести.
Сержант изумленно хмыкнул:
– Ольгу? Вы привезли сюда жену, Док?
Улыбка Ричардсона стала шире:
– А вот сейчас увидите. – Он обернулся и прокричал внутрь дома: – Дорогая! Пожалуйста, принеси сержанту еще сока. И виски со льдом для меня.
По прохладным темным комнатам прокатилось эхо. Сержант крякнул.
– Тоже не прочь выпить виски? Как ваш новый практикующий врач не советую. Первые дни лучше воздержитесь от спиртного. Надо попривыкнуть и к климату, и к обстановке.
Бабушка почесал в затылке.
– А скажите, что случилось с моим предшественником? Мистер Маевник, когда мы подписывали договор, дал понять, что моя должность… как бы это сказать… пожизненная.
– Ах, Роберт? Бедняга погиб на рыбалке. Кажется, его сожрал какодил.
Сержант содрогнулся.
– Не переживайте, – приободрил его доктор, – вам это вряд ли грозит. Боб был страстным рыбаком, так что единственное, что удивляет меня в этой истории, – как его не съели раньше. Здешние речки кишат всякой гадостью. Местные, впрочем, мажутся соком златовласки и лезут в воду без страха, но я не могу перенести вонь. Полагаю, и какодилы не могут. Я вырыл бассейн за домом, так что, если захотите поплавать – милости прошу.
Внутри дома послышались шаги.
– А вот и Ольга с вашим соком.
Сержант оглянулся да так и замер с открытым ртом.

Спустя две недели 

Сержант топал по тропинке. Тропка тянулась вдоль окраины поселка и через заросли вододендрона поднималась к гасиенде доктора Ричардсона.
Запыхавшийся Бабушка сдвинул шлем на затылок и обмахивался фигусовым листом. Тяжелые ботинки сержанта при каждом шаге взбивали пыльные облачка. На полянке, ярдах в пятистах от дома Ричардсона, маленькая девочка-туземка пасла крупную ящерицу. Ящерица смачно хрумкала зеленью. Девочка почесывала босую, облепленную грязью ногу пяткой другой ноги. Вместо носа на круглом личике малышки красовался задорный свиной пятачок. Заметив сержанта, девочка улыбнулась и помахала землянину четырехпалой ладошкой. Бабушка с трудом выдавил ответную улыбку и в сотый раз упрекнул себя за то, что никак не может привыкнуть к Дулитловым кадаврам. Трехрукие и хвостатые уродцы были еще ничего, но при виде туземца, со щеки которого подмигивал большой слезящийся глаз, Бабушка ринулся в кусты и долго там оставался. Чешуйчатые гребни, когти, плавники и прочие мелкие отростки скоро перестали его удивлять. Такая уж тут завелась мода. Изначально вполне человекообразные, таильтяне радостно обзаводились новыми органами. Интереса ради Бабушка даже поинтересовался расценками. Жена старосты, недавно нарастившая верхнюю челюсть и сделавшая пересадку хвоста, охотно его просветила. Док брал по пять шершней за мелочь вроде тех же гребней или перепонок между пальцами. За операции посложнее туземцы расплачивались шриком.
В дни сбора бобового урожая над деревней плыл густой сивушный дух. Женщины и дети сидели во дворах, увлеченно пережевывая бобы. Жвачку сплевывали в тыквенные калебасы. Часть потом пересыпалась тростниковым сахаром, заливалась водой и через пару недель брожения превращалась в неплохое пиво. А часть сосудов закупоривалась и перекочевывала на корабли мистера Маевника. На Земле содержимое калебасов – смесь слюны и бобовой жвачки – перегоняли, обогащали и разливали в тонкие стеклянные ампулы с надписью «Май-Тай». Или, попросту говоря, шрик.
Сержант одолел последний, самый крутой подъем. За деревьями показался дом Ричардсона – просторный, с плоской крышей и двумя боковыми пристройками. Дорожки сада были посыпаны толченым кирпичом, а на перилах веранды рядком выстроились пустые бутылки из-под рома и джина. Сам доктор был на заднем дворе. Из-за дома доносились его голос и резкое гортанное уханье. Похоже, Док давал последние напутствия Верзиле Джо перед матчем.
– Эй, Док!
Бабушка вскарабкался по ступенькам на веранду и уже собирался обессиленно рухнуть в кресло, но Ричардсон отозвался:
– Кунни, это вы? Идите сюда. Проклятая птица не в духе, я пытаюсь ее умаслить. Пройдите через столовую и захватите виски – там на буфете стоит бутылка.
Сержант вздохнул, тоскливо глянул на привычное местечко в тени и поплелся в дом.
Док стоял у загона. В загоне жили два торга, то есть бойцовых страуса, – Верзила Джо и Долговязый Суслик. Обычно они мирно выклевывали корм из корыта или разбрасывали солому, но сейчас обстановка накалилась. Суслик забился в угол и пощелкивал оттуда клювом, сердито шипя. Верзила носился по загону, ухая и хлопая крыльями. Временами он подпрыгивал футов на пять, будто собирался улететь – хотя куда улетишь на таких культяпках. Док топтался у решетки и приговаривал: «Джо хороший, Джо умница, Джо славный мальчик». Рядом стояла жена Дока, Ольга. В верхней паре рук у нее было зажато ведро с тухлой рыбой, а нижняя теребила длинную юбку. Увидев сержанта, женщина приветливо кивнула.
Док обернулся и сердито мотнул головой в сторону загона:
– Видите, что делается? Никак не могу его успокоить. Знает, паршивец, что у него сегодня встреча с Хохлатым Любимчиком. Вы думаете, он в ярости? Как бы не так. Он трусит, отсюда все прыжки и вопли. Утром наложил огромную кучу, ничего не ел. В обед чуть не разорвал беднягу Суслика. Видите, куда он его загнал? И всё от страха.
Верзила Джо щелкнул клювом и пошел на следующий круг. Док опять обернулся к решетке и засюсюкал:
– Джо хороший, Джо умный, Джо победит. Джо из Хохлатого кишки выпустит. Правда, Джо? Папочка поставил на Джо двадцать шершней, мы же не хотим подвести папочку, а?
Верзила задрал хвост и обгадился. Док врезал по прутьям кулаком.
– Не знаю, что с ним делать! Похоже, он окончательно спятил.
Ольга поставила ведро и тихо предложила:
– Давай я пойду в загон. Я поглажу его, и он успокоится.
Как и все местные, Ольга не выговаривала «л», так что у нее вышло «погражу». И имя свое она произносила как «Орьга». Это выходило у нее трогательно и чуть картаво.
Док обернулся к жене:
– Ну куда ты пойдешь? Он же тебя искалечит.
– Не искалечит.
Ольга говорила негромко, но настойчиво. Ходили слухи, что она основательно прибрала Дока к рукам и тихо, незаметно ведет за него все дела.
– Я умею обращаться с торгами, а ты – нет.
Бабушка решился вмешаться:
– Может, и в самом деле?.. Все-таки у вашей супруги… хм-м… больше опыта.
Сержант поставил на схватку Верзилы и Хохлатого пять шершней, и ему вовсе не хотелось потерять деньги из-за неявки бойца.
– А, делайте что хотите! – Док безнадежно махнул рукой и пошел в дом.
– Так-то лучше. Держите ведро, – деловито сказала Ольга.
Бабушка принял у нее ведро. От рыбы невыносимо несло тухлятиной. У местных с обонянием было не очень, взять хоть ту же златовласку. Но этим запахом стену можно было пробить. Сержант постарался дышать ртом.
Ольга распутала веревку на дверце и бесстрашно вошла в загон. Верзила остановился и подозрительно уставился на гостью. Сержант напрягся. Все-таки это вам не воробушек, а полтонны живого веса. Ольга подняла руку ладонью вверх и заворковала-заухала, очень похоже на самого торга. Птица вытянула шею и прислушалась. Через минуту глаза у нее полузакрылись, а встопорщенные перышки на шее улеглись. Казалось, что страус сейчас замурлыкает. Ольга подошла и почесала его под клювом. Оглянувшись, она позвала:
– Ну что же вы, сержант? Несите рыбу.
Спустя полчаса Бабушка и Док сидели в шезлонгах у бассейна и пили виски. От загона попахивало, но удовольствия это не портило. Справа в садке бил о воду хвостами ручной какодил Пульхерия. После того как Док пересадил зверюге эпифиз своего любимца-коалы, какодил питался исключительно листвой эвкалипта и часто просился на ручки.
– Док… – задумчиво сказал Бабушка. Он поднял стакан к глазам и прищурился на солнце. – Вы ведь так и не рассказали мне, как здесь очутились.
Док завозился в шезлонге и хмыкнул:
– Это довольно длинная и глупая история. Странно, что вам еще не разболтали. Видите ли… Хотя все здесь называют меня врачом, по профессии я ветеринар. Окончил ветеринарный факультет Королевского колледжа. Как выяснилось после выпуска, я выбрал не самую удачную профессию. С домашними животными уже тогда было туго, на весь Лондон хватало пары клиник. К счастью, мой дядя был членом магистрата в Бреттоне – это такой городишко в западном Йоркшире. Он пристроил меня в тамошнюю ветлечебницу. И все было бы прекрасно, если бы я не увлекся трансплантациями. Еще в колледже я не вылезал из лаборатории доктора Майера. Вы вряд ли о нем слыхали, но в начале века он был сенсацией. Он разработал авторский метод трансплантации органов, при котором не используются иммуно-депрессанты. Не понимаете? А вот представьте – вам пересаживают печень, и уже через неделю вы можете хоть на Монблан карабкаться. Никаких побочных эффектов, никакого отторжения. По тем временам это казалось чудом. Майер предлагал мне остаться у него, но лаборатория как раз переезжала на Марс, а я собирался жениться. Шарлота, понятно, ни о каком Марсе и слышать не хотела. Мы отправились в Йоркшир, и я занялся ветеринарной практикой. А месяца через три я нашел болонку. Просто шагал по тропинке к ферме, и из-под изгороди ко мне бросилась собачонка. Довольно, скажу я вам, мерзкая тварь – она тут же вцепилась мне в ботинок, визжа и урча. Конечно, мне следовало поместить объявление в газете, ведь просто так породистые собачки не бегают, но пока шавка терзала мои шнурки, меня осенило. Я как раз тогда занимался влиянием некоторых растительных веществ на скорость роста тканей, у меня были свежие препараты, выписанные из Лондона. Не было только подходящей модели. Вы не представляете, как дорого стоили тогда лабораторные животные. Чтобы купить пару крыс или хомячков, надо было заложить дом. А тут мне бесплатно привалило… Не долго думая, я завернул болонку в куртку и побежал домой. Не буду утомлять вас рассказом: опыты прошли удачно, за две недели у собаки отросла пятая нога. Мне удалось восстановить иннервацию, и Кусачка – так ее назвала моя жена – довольно резво бегала на всех пяти. Я уже собирался писать статью и требовать с Королевского общества грант на следующую серию опытов, когда к нам в гости заглянул мэр с супругой. И какая нелегкая их принесла? Только старички расположились в гостиной, как Кусачка примчалась на своих пяти лапах и стала ластиться к супруге мэра, чуть ли не на колени к ней лезла. Старушка присмотрелась и грохнулась в обморок. Выяснилось, что собака – это ее пропавшая любимица Мария Августа Великолепная, которая сбежала три месяца назад. У бедной женщины случился сердечный приступ. Мэр, понятно, пришел в ярость – болонка стоила целого состояния, не говоря уже о жене. Меня выгнали с работы, Шарлота уехала к матери, а дом пришлось продать, чтобы хоть частично возместить ущерб. Дядя меня и на глаза не пускал – ему хватило нервотрепки, пока он уговаривал мэра не подавать на меня в суд. Не прошло и двух недель, как я остался без дома, без профессии и без семьи. Я уже подумывал, не пустить ли пулю в лоб, когда увидел в сети объявление. Искали врачей для космической экспедиции. С отчаяния я позвонил по указанному номеру. Так мы и познакомились с Реджи Маевником.
Док глотнул виски и швырнул выползшему из садка какодилу резиновую игрушку. Пульхерия заворковал, прикрыв кожистые веки.
– Сошлись мы на том, что оба были неудачниками. Реджи как раз провалил защиту докторской диссертации по палеосоциологии. Если честно, его выкладки были редкостным бредом. Он занимался изучением пути миграции эскимосов во время Великого Переселения народов, а на основе этого почему-то делал выводы о перемещениях ишизаки в космосе. На защите над Реджи просто посмеялись. Он взбесился и заявил, что докажет свою правоту. Ближайшей системой, где должны были остаться следы присутствия ишизаки, была, по его рассчетам, альфа Проциона. Он решил собрать экспедицию, отправиться туда и привезти несомненные доказательства. Идея была совершенно безумная. Денег на это, понятно, никто не давал. Тогда Реджи продал свою часть акций «Будвайзера», заложил дом, машину и фамильную статуэтку летящего Персея. Этого с грехом пополам хватило, чтобы нанять старое корыто. На команду денег уже не осталось, и он стал набирать добровольцев. Вам надо было это видеть, сержант! Такого количества отбросов общества, самых жалких неудачников, прожектеров и авантюристов не собиралось даже при отплытии Ноева ковчега. Звездолетчики с правами на гидроплан. Техники, не отличающие втулки от микросхемы. Инженеры, окончившие курсы машинописи при обществе слепоглухонемых. И я, ваш покорный слуга. Вы полагаете, это смутило Реджи? Ничуть. Из этого сброда он сколотил команду: там были я, Душка Роджер – тогда он и слова «радар» не слыхал, и твердил только о травке, девочках и риг-рэгге, – Мол Колнер в качестве штурмана, ваш предшественник Боб и сам Маевник за капитана. Объединяло нас всех то, что терять нам было уже нечего, и то, что мы ничего не смыслили в навигации. Может, поэтому нам и повезло. Мы начали с того, что заложили в бортовой компьютер неправильный курс, и корабль вышел из гиперпрыжка вовсе не рядом с Проционом, а здесь.
Рыжий солнечный диск медленно скатывался к верхушкам вододендронов. В зарослях хрипло орали иаранги и кувыльницы. Бабушка подумал, что еще час – и пора будет вести Верзилу на ринг. Он довольно прищурился и пошевелил занемевшими в тяжелых ботинках пальцами. Надо будет купить легкие плетенки из коры свистопляски, как у всех тут. Подумать только, если бы не ошибка пилота, эта дивная планета так и осталась бы неоткрытой. И он, Кунни Бабушка, потел бы сейчас в душном полицейском участке, а не наслаждался бы благородным напитком в обществе джентльмена.
– За случайности! – Он поднял стакан и сделал мощный глоток.
– Э-э, да вы уже хороши, – усмехнулся Док. – А ведь нам еще волочить в деревню проклятого страуса. Поумерьте прыть, сержант.
Бабушка благодушно осклабился и пренебрежительно махнул рукой:
– Отволочем, никуда он не денется. Нам страусы… ик… не впервой. Что нам страусы? Я знаете каких бронтозавров в участок таскал, ой-ой-ой…
Справа пронзительно запищало: это Пульхерия разгрыз-таки свою игрушку. От неожиданности сержант подпрыгнул, и остаток виски выплеснулся ему на штаны.

Спустя три часа 

– Эх, если бы он ударил левой снизу вверх! Как думаете, Док? Снизу вверх – раз! – брюхо распорото, а потом добить Счастливчика клювом.
– Вы так ловко об этом рассуждаете, Кунни, что вам самому следовало бы очутиться на ринге. Уж там вы себя показали бы.
Док говорил несколько раздраженно, во-первых, потому что проиграл двадцать шершней, и во-вторых, потому что волочить дохлого торга вверх по склону довольно утомительно. Бабушка, вцепившийся во вторую страусиную ногу, пропыхтел:
– Я же говорил вам – выставляйте Суслика. Суслик бы мог…
– Ничего бы он не мог. Суслика еще натаскивать и натаскивать… Уф, всё, умираю. Давайте передохнем. – Док бросил страуса и уселся на вывернутый ствол ара-укории. Вытащил пачку сигарет и жадно затянулся.
Сержант устроился рядом, прикурил и неожиданно спросил:
– А зачем мы это делаем?
– Что «это»?
– Ну, в смысле, зачем мы тащим страуса к вам домой? Ведь он все равно уже дохлый.
Эта мысль настолько поразила Дока, что он подавился дымом и закашлялся. Пока Док перхал, а услужливый Бабушка колотил его по спине, из темноты вынырнул Душка Роджер. В руках у него была бутылка с текилой, а глаза горели негасимым азартом.
– Что, надрал вас староста? – весело проорал он, размахивая бутылкой. – А вот будете в следующий раз прислушиваться к советам опытных людей…
– Это ты-то опытный? – презрительно ухмыльнулся Бабушка. – Что же ты на Верзилу поставил и все продул?
– Я хотел вас поддержать, – невозмутимо ответил Душка, – подпереть дружеским плечом в трудную минуту, чтобы вы совсем уж не скисли. Так, а это у нас что? – Он мутно уставился на окровавленную страусиную тушу. К ней уже сползались шустрые землемерки. – Э нет, так дело не пойдет. Бедная птичка сражалась за вас, отдала, можно сказать, жизнь, а вы ее всю в пыли изваляли. – Он подошел к торгу, уселся перед ним на корточки и поднял бессильно свесившуюся страусиную голову. – Спи спокойно, друг! Мы тебя не оставим… – Тут его, похоже, осенило. Он радостно икнул и предложил: – А давайте устроим Верзиле погребение! Роскошные похороны, цветы, я даже речь толкну…
– Шли бы вы на радар, Роджер, – посоветовал Док. – Там вас, наверное, заждались.
– Го´ните, – горько простенал Душка, – друга своего го´ните, соотечественника! Одна ты, птица… – Он обнял страуса за шею и зашептал что-то невнятное.
Бабушке стало жаль его. Совсем человек пропадает от водки.
– Нет, ну в самом деле, Док, надо что-то делать с трупом. Не понесете же вы его Ольге?
Док печально покачал головой:
– Не понесу. Она меня не простит. Глупый страус был ее любимцем…
– Так что же будем делать? Может, бросим его в кусты?
– Его можно зажарить, – меланхолически заметил Док. – Нижние конечности торгов, или Struthio afornis cumoescence, весьма калорийны и на Арфе считаются деликатесом. Они содержат так называемый си-наптотагмин…
– А-а, пропадай моя телега! – неожиданно возопил Душка и вырвал откуда-то из-за пояса здоровенный мачете.
Прежде чем Бабушка успел обездвижить спятившего приятеля, тот точным движением обрушил мачете на тушу и отсек страусу левую ногу. Трофей Душка с усилием воздел над головой и торжествующе закричал, как первобытный человек, заваливший мамонта.
– Что ж, ничего не остается, – все так же меланхолично сказал Док. – Придется жарить. Если вам не трудно, Бабушка, сбегайте в деревню за вином. Будем готовить асадо. А какое же асадо без вина?
…Когда Бабушка, пыхтя, вскарабкался по тропинке, костер уже почти прогорел – только по краям плясали веселые язычки. Аппетитно пахло жареным мясом. Док сидел на бревне и вяло пошевеливал угли прутиком, а Душка суетился над асадо: то поплескивал на мясо из своей заветной бутылки, то раздувал огонь, кашляя, чихая и протирая засыпанные пеплом глаза. Увидев сержанта, он вскочил и требовательно спросил:
– Ну?
Бабушка помахал калебасом:
– Вина не было – деревенские на радостях всё выдули. Вот, принес пива.
Душка подбежал к сержанту, выхватил у него из рук калебас, вытащил затычку из пальмового волокна и жадно принюхался.
– Шрик?
– Шрик, – кивнул Бабушка.
– Отлично. То, что нужно. Зальем горечь поражения шриком. – Душка сделал мощный глоток, довольно замычал и вытер с губ темные капли. – Док, будете?
Ричардсон молча взял у него калебас и отпил.
– Двух сотен как не бывало, – констатировал Душка. – Как думаете, Док, на сколько потянет эта бутыль?
Ричардсон задумчиво покачал калебас в руках.
– Тысяч сорок – пятьдесят. Зависит от очистки.
Душка всхлипнул:
– За сорок тысяч я бы домик в Кентукки купил. А-а, гори оно огнем!
Он отобрал у Дока калебас, запрокинул голову, и темное пиво хлынуло в его разинутую пасть.
…Мяса было много. Душка рвал его зубами, рыча и заглатывая огромные куски, но мясо не убывало. Хватало и пива. Бабушка отвалился от костра, рыгнул и принялся ковырять в зубах подобранным прутиком. Док деликатно вытирал жирные пальцы листиком грязелюбки. Над погасшим костерком вились яркие искры. Сквозь листья светили огромные звезды, и из леса несло теплым и пряным.
– Рай, Док. И вправду ведь рай.
– Это на вас шрик действует, Кунни.
– А на вас?
– И на меня действует. Но я уже привык. А новички всегда так расплываются. Кстати, Мол из-за этого погиб. Пошел себе в лес, мурлыча под нос песенку, – и не вернулся.
– Может, он просто не захотел возвращаться? Зачем, когда так хорошо?
Док озабоченно прищурился и склонился над сержантом:
– Вы никогда до этого не пробовали шрика?
– Нет, почему? – Бабушка смутился. Его зарплаты с трудом хватало на пару ампул в квартал, да и то самых слабых. – Пробовал, но сырой, наверное, сильнее. А может, всё это? – Он повел рукой, охватывая темные пальмы, и костерок, и звездную заплатку нависшего над лесом неба. – Может, поэтому сильнее действует?
– Я вас понимаю. – Док откинулся на своем бревне, уперся спиной в шерстистый пальмовый ствол. – Умение просто радоваться жизни, да. На Земле подзабыли, что это такое. Знаете… – Он прикрыл глаза и мечтательно улыбнулся. – Знаете, я ведь понимаю сейчас, что Реджи был прав. Мог быть прав. Что мы знаем об ишизаки? Цивилизация, намного опередившая земную.
Они были хозяевами космоса, когда человек еще почесывался костяным скребком и прыгал по скалам. А потом вдруг исчезли. Испарились. Сгинули. Вы слышали, – тут Док вновь склонился к сержанту и перешел на шепот, – оказывается, на всех планетах, где добывается шрик, есть следы ишизаки.
Бабушка сглотнул.
– И здесь?
Док кивнул:
– Спросите Душку, когда он протрезвеет, что нарыли радарщики. Тут под поверхностью огромные пустоты, полости, как на Эклебе. А что там… – Док развел руками.
Бабушку пробрал холодок – будто неожиданно дохнуло на него из самых глубин космоса неведомой тайной и стариной.
– Вы думаете, – сержант тоже перешел на шепот, – это как-то связано? Ишизаки вывели этих… таильтян… чтобы они делали шрик? Как люди коров или…
Док решительно замотал головой:
– Нет, вы не поняли. Это не самое страшное. Самое страшное, что…
Тут Док огляделся, будто подозревал, что их подслушивают. Но лес был тих. По углям пробегали последние огненные змейки. Побежденный наконец богатырской трапезой Душка дремал, подложив под голову начисто обглоданную кость.
Ричардсон приник к самому уху сержанта и громко прошептал:
– Таильтяне и есть ишизаки! – И посмотрел значительно, будто выдал огромный секрет.
Бабушка недоуменно моргнул, а затем ухмыльнулся. Вот оно что. На Дока тоже подействовал шрик. А может, и перебродившие пивные бобы. Даром тот хорохорится и делает вид, что все ему нипочем.
– Ну что вы, Док? – успокоительно пробормотал Бабушка. – Какие же они ишизаки? Вы же сами говорили – ишизаки кто? Гиганты, великаны. Человек перед ними – тьфу. А эти? Им дай цветную побрякушку, бубенчик какой-нибудь, они и рады. Или эти хвосты ваши, крылья. Ну какой разумный человек захотел бы, чтобы ему прирастили хвост? Они же как дети…
– Вот именно! – Док помахал пальцем перед носом сержанта. – Как дети. Вы и сами сказали это. А почему?
– Что – почему?
– Почему они как дети? Почему здесь нет ни насилия, ни воровства, почему они всегда веселы и довольны жизнью?
Бабушка пожал плечами:
– Дикари. Не испорчены цивилизацией, Док.
– Может быть. Но я думаю иначе. Вот представьте: вы чертовски устали после рабочего дня… Вы где раньше работали, в полиции? Вы вымотались, на вас сорок три раза наорал начальник, голова у вас забита черт знает чем. Вы приходите домой и…
– И что?
– Что вы делаете?
Сержант прикрыл глаза – и сразу, будто прорвавшись сквозь невидимую мембрану, в уши ударили гудки, рев сирен, скрипучие песенки голопостеров, плач, скрежет, голоса´. Горло забил пыльный и душный воздух Нью-Йорка, а в левом виске привычно и тупо заныло. Представилась тесная конурка на Восемьдесят Второй. Вот Бабушка входит, роняет в прихожей пакет с покупками, стягивает через голову рубашку и спешит на кухню. Там он подставляет голову под струю из крана, но это не приносит облегчения. Вода тепловатая, ржавая. По полу разбросаны упаковки от «Крылатых Бобов». Бабушка со стоном вытаскивает голову из-под крана, плетется к холодильнику, облепленному неоплаченными квитанциями. Он лезет на верхнюю полку и достает тонкую стеклянную трубочку.
Проверяет – мутноватой жидкости осталось дня на два, не больше. Он долго и тщательно выставляет стоппер, затем вытаскивает банку вчерашних бобов и капает – ровно три капли, иначе опять придется одалживать у мерзавца Маклеода! – капает в буроватое месиво. Аккуратно прячет трубочку, а потом жадно хватает ложку и…
– Шрик.
– А?! – Бабушка очнулся от наваждения – и жадно, всей грудью втянул чистый лесной воздух. Господи, как хорошо!
– Вы принимаете шрик, не так ли?
Голос Дока донесся откуда-то издалека, но он больше не тревожил сержанта. О Нью-Йорке можно забыть, как о кошмарном сне.
– Вы принимаете шрик? – настойчиво повторил Ричардсон.
Бабушка кивнул.
– И это помогает вам вновь ощутить, что вы живой человек, а не какой-то бездумный винтик? Краски становятся ярче, еда вкуснее, и все делается объемным, реальным и радостным?
Сержант снова кивнул.
– А теперь представьте ишизаки. Могучих, практически всесильных. И абсолютно не умеющих радоваться жизни. Мир для них – огромный механизм, сочетание явлений и чисел, легко поддающихся управлению, но не приносящих удовольствия или счастья. Это, конечно, только гипотеза. Но все-таки попробуйте представить. Ишизаки запросто изменяют природу, неужели они не в силах изменить себя? И они преображают собственное тело. В слюнных железах начинают синтезироваться нейропептиды, сочетание энкефалинов и эндорфинов, которые… допустим, поначалу просто регулируют настроение. Помогают отдохнуть, расслабиться, избавляют от напряжения и усталости. Постепенно состав их меняется, действие становится все сильнее. И вот в какой-то момент ишизаки осознают, что вся их наука, вся их могучая техника уже ни к чему. Они счастливы и так. Они довольны жизнью, и всё из-за нескольких лишних молекул в их слюне. Они забывают о своих открытиях. Поселяются в небольших общинах, связь между планетами постепенно теряется, и вот…
Док остановился, чтобы передохнуть – он слегка запыхался. Бабушка чувствовал, что должен возразить, но ему было лень думать. Великолепная тропическая ночь шептала на тысячу голосов, и они почти заглушили голос Дока. Сержант запрокинул голову и уставился в бархатное небо, присыпанное звездной крошкой. Он подумает над словами Дока, непременно подумает утром, а пока… Над лесом заревело, и огромная огненная клякса прорвала зенит. От грохота, казалось, пригнулись верхушки пальм. Душку метнуло в костер, и он заорал, беспорядочно размахивая руками и разбрасывая во все стороны золу и угли. Док вскочил. Пляшущее над головами зарево осветило его взволнованное лицо.
– Что?! – вопил Душка, кашляя и отплевываясь. – Что, какого черта?!
– Проклятье, – сказал Бабушка. – Это, наверное, сработала одна из ловушек. Надо вызвать подкрепление. Док, вы должны пойти со мной – там могут быть раненые. Забегите домой за инструментами, и встретимся здесь через пять минут.
Лес догорал. Влажная жара душила огонь. Тот отплевывался и недовольно ворчал, временами взревывая и выбрасывая оранжевые языки, но сырой подлесок уверенно поглощал его ярость. Когда Док и Бабушка выбрались на поляну, все было уже кончено. На дальнем конце, подмяв под себя невысокие пальмы, тускло светилась багровым спасательная капсула.
– Черт, – сказал Бабушка. – Раскалилась как. Хрен мы ее теперь откупорим, пока Душка не подтянется с огнетушителем.
– Смотрите! – Док указал на темное пятно в боку капсулы. – Люк открыт. Наверное, пилот пытался выбраться.
Прежде чем Бабушка успел его остановить, Док поудобней перехватил чемоданчик с инструментами и кинулся через поляну. Сержант поспешил за ним.
Когда Док приблизился к капсуле, в первую секунду он отшатнулся, прикрывая рукой лицо – от обгоревшей оболочки несло нестерпимым жаром, – а затем отступил на пару шагов и согнулся над чем-то. Сержант подбежал и заглянул доктору через плечо.
– Однако, – пробормотал Бабушка. – Не жилец, да?
– Почему же, – невозмутимо ответил Ричардсон. – Помогите-ка мне его оттащить подальше. Посмотрим, что можно сделать.

Спустя два дня 

– Пациент скорее жив, чем мертв, – констатировал Душка.
Он сидел на ступеньках веранды и жадно прихлебывал пиво. Его лысина весело отблескивала на солнце. Бабушка присел рядом, поморщившись от резкого запаха пота. Похоже, Душка как ушел в запой позавчера, так и не выходил. И уж точно не озаботился такой малостью, как перемена рубашки.
– Хорошо, что мы вторую ногу не съели.
– А? – Бабушка недоуменно глянул на приятеля. Связь между страусиной ногой и подопечным Дока была туманна.
– Хорошо, говорю. Съели бы – остался бы бедолага одноногим. А так Док чик-чик – и пожалуйста, лучше старой. Длинновата была, правда, но уж мы ее подкоротили, как раз по размеру.
Сержант начал прозревать:
– Док пришил этому несчастному лапу торга?
– А то. – Душка ухмыльнулся торжествующе, как будто сам провел операцию. – И ему идет. Только Док пристегал и посветил своим аппаратиком, тот когтями скрести начал. Хотя в бессознанке до сих пор. Бревно бревном, а когтями скребет. Непростой мужик, видать. Не зря он над нами шарился. Помяни мое слово – ох не зря.
Бабушка пожал плечами. Как только неизвестный придет в сознание, следует его допросить. И далее – по обстоятельствам. Либо передать мистеру Маевнику со следующим транспортом, либо рекрутировать на службу. Главное, чтобы на Земле об их нежданном госте больше никто и никогда не услышал. У компании и так дела шли неважно – больно уж давили крупные корпорации, особенно «Эклеб». Если они пронюхают, где Маевник добывает свой шрик, – пиши пропало. Может, Душка и прав – не зря этот увечный к ним залетел…
На крыльцо вышел Ричардсон, отряхивая воду с кистей. Следом шла Ольга с полотенцем. Увидев сержанта, Док обрадовался:
– А я вас ждал! Хотите проведать нашего крестника? Я как раз смотрел швы. По-моему, получилось прекрасно.
– Хм-м. Вы на самом деле пришили ему страусиную ногу?
– Пришил – не то слово. Это же чудо как хорошо вышло! Ради таких моментов, дорогой мой Кунни, и стоило идти на медицинский.
– Но вы ведь учились на ветеринарном, – нерешительно возразил сержант.
Док его проигнорировал. Бабушка вздохнул, поднялся со ступенек и прошел в дом. Ричардсон превратил левый флигель в подобие современной клиники. Он уже хвастался сержанту новеньким рентгеноскопическим аппаратом и центрифугой, доставленными последним транспортником. Док не жалел денег на свое увлечение. Похоже, на это уходила солидная часть его доли в компании.
Сейчас на койке, застеленной белоснежной простыней, лежал пострадавший. Вся правая часть его лица была залеплена розовой, равномерно вздымающейся массой.
– Регенерация, – заметил Док, кивнув на пластырь. – Через день будет как новенький.
Бабушка покосился на изножье кровати. Под покрывалом виднелись очертания левой ноги. Правая нога непрерывно подергивалась, а когти на высовывающейся из-под одеяла лапе нервно сжимались.
– Чего это он?
– Прорастают нервы. Завтра выведу его из-под наркоза, и пусть хоть плясать идет.
– А вы уверены… хм-м… что это… я имею в виду ногу… что она его обрадует?
– Почему же нет? Конечности торга намного сильнее человеческих. Кроме того, когти удобны для захвата, не то что наши рудиментарные пальцы…
Бабушка тут же представил, как воскресший удобными для захвата когтями сжимает горло Дока. Видение было настолько ярким, что сержант вздрогнул.
– Я бы на вашем месте все же его подготовил. Можно сделать так, чтобы он отмер только сверху, до пояса?
– Можно, конечно, но зачем?
Удивление Дока было таким искренним, что сержант успокоился. В конце концов, кто из них двоих врач? Или хотя бы ветеринар?
Как выяснилось на следующий день, опасения Бабушки были напрасными. Нельзя сказать, чтобы мистер Несвид – так звали их непрошеного гостя – обрадовался при виде своей новой конечности. Но когда Док объяснил ему, что нужной ткани не оказалось в заморозке, а имплант с Земли прибыл бы только через три месяца, мистер Несвид кивнул и вежливо поблагодарил врача. Он вообще был удивительно вежлив. Высокий, худощавый, с ровным красивым загаром (впрочем, малость подпорченным лицевой хирургией), мистер Несвид напоминал Бабушке героя кинофильмов начала ХХ века. Ему не хватало лишь тонкой полоски усов над губой для окончательного сходства. Мистер Несвид попросил у Дока трость и уже через полчаса свободно перемещался по дому. Ковбойская рубашка Ричардсона смотрелась на плечах мистера Несвида немного неуместно, но элегантно.
Бабушка угрюмо посопел, наблюдая за чуть прихрамывающей походкой гостя, затем пригласил его на веранду и приступил к допросу.
– Как, говорите, я здесь очутился? – Мистер Несвид одарил Бабушку благосклонной улыбкой, прихлебывая доковский мартини. – Видите ли, я ученый. Геоботаник. Собираю редкие растения, преимущественно ксенофлору. Обычно я путешествую с научными экспедициями, но тут решил сам слетать на Джеббу. Это ведь недалеко. Мне сообщили, что там нашли интересный молочай, очень похожий на нашу Euphorbia cyathophora. Возможно, его занесли первые поселенцы, но надо было проверить. Я арендовал яхту, но, видимо, в программе что-то забарахлило. Я вышел из прыжка и довольно долго пытался понять, где нахожусь. Ясно было только, что не у Джеббы. Навигатор из меня, как вы сами понимаете… – Тут он развел руками и еще раз обворожительно улыбнулся. – Потом я заметил неподалеку планету и решил спуститься, проверить что к чему. Я только-только вошел в атмосферу, как кто-то меня подбил. Я едва успел отстрелиться в капсуле. Вот, собственно…
– Никто вас не подбивал, – недружелюбно заметил Бабушка. – Это была старая мина-ловушка.
– Отлично, отлично, я никого ни в чем не обвиняю.
– Почему вы не подали сигнал бедствия?
– Вряд ли мне это помогло бы. Я понятия не имел, где очутился. Вы ведь знаете, радиус действия передатчиков не так уж велик.
– Яхта не была оборудована СВЧ-связью?
– Нет, откуда? Это же обычная прогулочная яхта.
Сержант отметил про себя, что надо отыскать в лесу обломки корабля и проверить, вправду ли это всего лишь прогулочное суденышко.
– Ну что, я удовлетворил ваше любопытство?
Бабушке оставалось только пожать плечами. Мистер Несвид не внушал ему доверия, но и обвинить его было не в чем. Сбои в навигационных программах случаются – иначе эта райская делянка никогда не попала бы в собственность «Май-Тай».
– Вы свободны. Но прежде чем вы начнете разгуливать по деревне, вам придется ознакомиться с некоторыми условиями пребывания на планете. И подписать кое-какие бумаги…
Сержант Кунни Бабушка был хорошим полицейским, и нужные бланки у него всегда оказывались под рукой.

Спустя неделю 

– Вы продали Суслика этому Несвиду? – От удивления у сержанта даже челюсть отвисла. Он шагал рядом с Доком по тропинке, ведущей к деревне. Ольга только что накормила их сытным обедом. Дел было немного – Доку предстояло в последний раз осмотреть челюсть супруги старосты, а сержант собирался исследовать вред, причиненный страусиному загону. Душка по пьяни влетел головой в решетку и со злости поджег стойло, принадлежащее старосте. К счастью, пожар быстро заметили и затушили. Душка отсыпа´лся на гауптвахте, а Бабушке предстояло оценить ущерб и поторговаться со старостой об отступных.
– Да, продал, – печально вздохнул Док. – Ольга очень переживала из-за Верзилы, и я не хотел, чтобы ей пришлось пройти через это еще раз. Мистер Несвид проявил такой неподдельный интерес к страусиным боям. Он рассказал мне, что держал дома бойцовых петухов и стаффордширских терьеров. И парочку шотландцев, для охоты на лис. Подумать только! Еще двадцать лет назад в лесах можно было охотиться разве что на дятлов.
– Да, с охотой сейчас никаких проблем.
– И вы знаете, он начинает всерьез здесь обустраиваться. Уже успел перезнакомиться со всеми поселковыми и даже нанял рабочих для постройки дома. К нам заходит каждое утро, приносит Ольге цветы, расточает комплименты. Честно говоря, этот Несвид изрядно мне надоел. Я-то думал, что он попробует выкрутиться и отчалит с первым же транспортником. Скажите, как вы его так быстро уломали? Он показался мне изрядным пройдохой.
– И сам не понимаю, – пожал плечами Бабушка. – Говорит, ему здесь понравилось. Любопытный, говорит, биотоп… и еще что-то ругательное, вроде суки.
– Сукцессия? – предположил Док.
– Во-во. Сукцессия тропического леса. Мол, он все это будет изучать, и его непременно опубликуют в «Нэшинал джеографик». С другой стороны, у него ведь не было особого выбора. Нежиться здесь на солнышке или вкалывать на Земле на закрытом заводе «Май-Тай»… Что выбрали бы вы, Док?
Док не успел ответить, потому что они вышли на деревенскую площадь. Там как раз объявляли о следующем круге страусиных боев, и Кабанчик, местный букмекер, принимал ставки. Он делал метки угольком на высоком столбе. Поскольку предыдущие ставки не стирались, Кабанчику пришлось вскарабкаться на обрубок бревна, и уже оттуда он тянулся к чистому пока дереву. У обрубка толпилось человек двадцать – намного больше, чем обычно. Как раз сейчас маленькая девочка с ящерицей пыталась всучить Кабанчику красную ракушку. Тот отмахивался и подзывал следующего, плотного поселянина, который приволок целый улей сухих шершней.
– Крупная игра, Кунни. Интересно, кто решился отдать свою птицу на растерзание Любимчику?
Сержант кивнул малышке. Та подбежала, размазывая слезы по лицу. Волочившаяся за ней ящерица немедленно пристроилась рядом с Бабушкой и принялась тихонько жевать его штанину.
– Эй, мала´я, какие ставки? – как можно нежнее поинтересовался сержант.
Девчушка хлюпнула носом, утерла сопли и важно прокартавила:
– Двадцать пготив одного, что Любимчик убьет Суслика в пегвом гаунде.
Док и Бабушка переглянулись. Бабушка открыл было рот, но тут из толпы вынырнул староста и, вцепившись в сержанта, решительно поволок его к загону.

На закате сержант петлял между древесными стволами. В чаще было сумрачно и пахло гнилью. Что-то непрерывно шелестело, пощелкивало, и белый луч фонарика выхватывал из зарослей то широкий банный лист, то ежовые иглы. Так и казалось, что из-за ближайшей коряги вынырнет сейчас сгорбленная бабка-колдуниха с пучком трав. Док недавно сводил сержанта в лес и показал цветущий папоротник. Зрелище было удивительное и волнующее. Сержант вздохнул и прибавил ходу. Надо было выбираться отсюда до темноты, пока не нагрянули кошмарники и летучие варенцы. Те не постеснялись бы высосать сержантову кровь, а тело подвесить на длинные иглы чечевичника, чтобы человек высох и стал не человек, а ходячая мумия. Бабушка тряхнул головой. Вот ведь привязались дурацкие страшилки. Когда Душка травил байки в казарме, близоруко щурясь и для пущего эффекта переходя на свистящий шепот, было вовсе и не страшно. А вот ночью в лесу… Слева треснул сучок. Сержант подпрыгнул и суматошно направил в заросли луч фонарика. В белом свете замаячил высокий силуэт, знакомый суховатый голос произнес:
– Сержант, не будете ли вы так любезны убрать свет? Он слепит мне глаза.
Бабушка поспешно выключил фонарик.
– А, это вы, Несвид. Вы меня напугали. Что вы делаете в лесу так поздно и в одиночестве? Тут может быть опасно.
– Ну какие опасности? Здесь даже крупных сухопутных хищников нет. Нет хищных растений, а ваши какодилы куда медлительней бронкских карманников. —
Несвид улыбнулся и уселся на поваленный ствол. Снял с плеча небольшую сумку, из тех, что геологи берут с собой для проб. Устроив ее поудобней у покрытых свежей землей корней, полез в карман за сигаретами. – Будете?
Бабушка покачал головой.
– Вы и не представляете, сержант, на каких планетах мне довелось побывать. От каких только тварей я не убегал. Шипастые, хвостатые, плюющиеся ядом… Нет, у вас тут удивительно мирно. Не планета, а цветник какой-то. И очень много знакомых растений. Вот, посмотрите… – Он сунул руку в сумку и вытащил какую-то травку с небольшими бледными цветками. – Вейсмарский лютик. Ума не приложу, как он здесь очутился. Регулирует кровяное давление. Из него получаются отличные тонизирующие экстракты. Или, к примеру, шиповалка. – На сей раз в руке ботаника оказалась кожистая, покрытая шипами коробочка. – У нее очень интересный способ распространения. Изначально плод лопается, как наш бешеный огурец. В коробочках довольно высокое содержание метана, вот в этих полостях.
Сержант без интереса осмотрел находку.
– Коробочка летит, но самое любопытное не это, а то, что при соприкосновении с древесным стволом она как бы взрывается, и твердые мелкие семена проникают в рану… под кору, я имею в виду. Там, глубже, я нашел целую поляну, пораженную шиповалкой. Довольно опасное местечко. Вам бы не понравилась встреча с целой коробочкой. Я, помнится, даже опубликовал статью о связи между ареалами распространения шиповалки и легендами о злых духах.
Бабушка хлопал глазами. Беседа погружала его в тоску. Но тут он кое-что вспомнил и перебил исследователя:
– Я сегодня был в деревне. Это правда, что вы выставляете Суслика против Хохлатого Любимчика?
– Чистая правда, – кивнул мистер Несвид. – Птица запущена и совершенно не подготовлена. Но я разработал новую систему тренировок. И, вы знаете, мне очень пригодилось мое новое приобретение… – Он выставил вперед правую ногу и пошевелил когтями. – Чертовски удобно. Теперь я сам тренирую Суслика, и, клянусь, он далеко пойдет.
Бабушка поперхнулся.
– То есть вы заходите в загон и…
– И гоняю его, как сидорову козу. Думаю, у нас все шансы победить на следующей неделе. – Тут мистер Несвид затушил окурок и неловко заерзал на бревне. – Не поможете ли мне встать? Хожу я прекрасно, но вот с вставанием не до конца освоился.
Сержант взял ботаника за руку и сильно потянул. Ладонь у мистера Несвида была сухая и горячая, как нагревшаяся на солнце галька.

Вечером того же дня Док и Бабушка пили кофе на веранде. Верхушки пальмакаций красиво серебрились в лунном свете, а в бассейне за домом ухал Пульхерия.
– Так что´ вы там нашли, в лесу? Кроме одержимого исследовательским пылом Несвида?
Бабушка погрел ладони о кружку и раздумчиво сказал:
– Понимаете, Док, что меня тревожит… На яхтах обычно бывают две капсулы: первая расположена ближе к носовому отсеку, а вторая – к кормовому. На них есть цветовая разметка. Так вот, наш Несвид использовал вторую капсулу. Мне запомнилось что-то такое еще с того раза, когда мы тащили его из леса… Но тогда было темно. Вот я и решил проверить.
– Ну и что?
– А то, что при посадке он должен был находиться в рубке. Намного логичней залезть в ближнюю капсулу, а не бежать в хвост корабля.
– А если передняя была повреждена взрывом?
– Может, и так. Только ведь он едва успел. Он поджарился на корабле, а не в шлюпке. Что же он там делал такое? Я бы сказал, спустил что-то в первой капсуле. Хотелось бы мне знать что.

В день соревнований дома, окружавшие деревенскую площадь, украсили алыми цветами флукса и ветками вододендрона. В центре выстроили загон из прочных жердей. Обычно бои проводились на закате, когда торги особенно возбуждены и яростны. Но сегодня, из-за необычайного наплыва народа, устроители завозились, и начинали уже при свете факелов. Торги, впрочем, прекрасно видели и в полной темноте – чего нельзя было сказать о зрителях. Их набралось до двух сотен. Пришли даже кормящие матери, традиционно не допускавшиеся к зрелищу. Считалось, что от вида крови молоко в материнских сосцах может испортиться и младенцы вырастут вовсе не младенцами, а злобными демонами Гра-Гра. Толпа волновалась. Люди кричали, хихикали, толкали друг друга и оживленно лузгали семечки, заплевывая землю шелухой. Из рук в руки переходили калебасы с бобовым пивом.
Док, сержант и Душка устроились в первом ряду как почетные гости. Душка, радующийся вновь обретенной свободе, украсил себя гирляндой флуксов. Его синюшная физиономия торчала из венка огненных цветов, как свежевылупившийся птенец феникса.
– Двадцать шершней! Я поставил двадцать шершней на Суслика. Отчасти из-за вас, Док. Как-никак, вы его бывший хозяин. Это должно быть вам приятно.
Док ухмыльнулся:
– Я поставил на Любимчика. А вас, Роджер, ничто не учит.
Душка торжествующе хмыкнул:
– А вот поглядим. Если я прав, с вас бутылка. Та старая «Белая лошадь», которую вы прячете в верхнем ящике буфета.
Не успел Док возмутиться, как загремели бубны, возвещая начало боев. Первые схватки были не особенно интересны. На ринг выпускали молодых, неподготовленных птиц. Те сходились с визгом, наносили друг другу несколько ударов и разбегались. В воздух летели перья, но обычно дело обходилось без увечий. Разгоряченные болельщики приветствовали победителя – голенастого пятимесячного птенца. Его наградили корзиной рыбы, и хозяин отвел своего питомца в загон. А на арену выступил Хохлатый Любимчик. Двухметровая хохлатая бестия с небольшими красными глазками и огромным изогнутым клювом – он выглядел так свирепо, что дети в толпе заплакали.
Торг поскреб землю лапой и заклекотал. «Знает себе цену, стервец, – решил Бабушка. – Бедный Суслик. Вряд ли он продержится хотя бы до второго раунда». На противоположной стороне арены, у самой решетки, Бабушка заметил довольного старосту. Рядом с ним стоял мистер Несвид, невозмутимый, как рыба. «Что-то здесь не так», – подумал сержант – и тут вторые дверцы распахнулись и на ринг вылетел Суслик. Толпа ахнула. Не издав ни звука, Суслик промчался через арену и налетел на соперника. В воздухе мелькнула когтистая лапа, и левое крыло Любимчика окрасилось кровью. Бабушка ошалел. Обычно торги не нападали сразу – этому предшествовал долгий ритуал покряхтывания, пританцовывания и предупредительных щелчков клювом. Сейчас же обезумевший Суслик ударил во второй раз. Саблевидные когти сверкнули в свете факелов, Хохлатый неловко пошатнулся и медленно завалился на бок. Культяпки крыльев судорожно подрагивали, а из распоротой шеи толчками била кровь. Отсеченная голова покатилась, пятная пыль.
Туша побежденного еще подергивалась, а Суслик уже захрипел и накинулся на решетку. Его клюв клацнул у самого лица старосты – того едва успели оттащить. А торг не останавливался, все долбил и долбил, так что толстые прутья начали трещать. Посыпались щепки. В толпе завизжали. Стоящие впереди стали отчаянно протискиваться назад. Закричала женщина. Прут разлетелся надвое под ударом клюва, и в ту же секунду воздух прорезал тонкий красный луч. Пахнуло паленым. Суслик покачнулся и упал головой вперед. Оперение на шее почернело и дымилось. Правая обожженная нога все скребла и скребла пыль, а голова уже обессиленно свесилась между разбитыми прутьями. Мистер Несвид спрятал пистолет и пошел через толпу ко входу в загон. Люди перед ним расступались.

Троица поднималась по склону холма в угрюмом молчании. Душка теребил свою гирлянду, обрывая лепесток за лепестком. Когда до дома Ричардсона осталось не больше двухсот ярдов, Док обернулся к Душке и прямо спросил:
– Ты знал?
Глаза у Душки беспокойно заметались. Он ничего не ответил и хотел было обойти Дока, но дорогу ему заступил Бабушка:
– А ну говори. Ты сам полез к старосте в загон или тебя подговорили?
Душка ковырял землю ботинком. Сержант взял его за плечо и хорошенько тряхнул. Душка дернулся и жалобно заныл:
– Ну чё, ну чё? Я, что ли, виноват? Я же как лучше хотел…
– Так это твоя затея? Что ты там подсыпал Любимчику, а?
Радарщик молчал, втянув голову в плечи. Сержант наступал, раздувая ноздри:
– И загон специально поджег, да? Чтобы твоих шуточек не заметили? И вовсе ты был не пьяный. Ну погоди, я все как есть опишу в рапорте. Поработаешь ты тогда на радаре… в штрафроте на Герре!
У Душки подкосились ноги. Он мешком осел в пыль и простонал:
– Не виноват я! Он сам…
– Кто?
– Да мистер Несвид же! Мы в операторской перекинулись в карты…
– Ах, так ты еще и посторонних на радар водишь?!
– Да ты погоди! – Душка схватил сержанта за штанину и забормотал: – Мы в карты играли, усёк? Но только этот мистер Несвид нечестно играет. Он меня обставил, и я ему задолжал, понимаешь? Я говорю – вот вам расписка, а он мне – на фига мне твоя расписка? А вот если сделаешь для меня кое-что, я тебе долг прощу. Ну и дал мне пузырек. Я спросил, что там, – все же травить мне никого не хотелось, не могу я убивать, даже птицу глупую не могу. А он говорит: ничего страшного, травка одна, Любимчику после этого сны хорошие сниться будут. Ну я и пошел. А больше я ничего не знаю, честно!
– Ага, – сказал Бабушка. – Значит, Любимчика все же ты отравил?
– Да не травил я его! Говорю же – пузырек…
– Оставьте его, Кунни, – неожиданно вмешался Док. – Он не виноват. Это меня надо винить.
Сержант удивленно взглянул на Ричардсона:
– Вы-то тут при чем?
– Мне следовало сразу сообразить. Вейсмарский лютик, шиповалка. Небось еще и масленюк у него там был. Какой же я идиот!
Душка и сержант переглянулись.
– Допинг, – невесело улыбнулся Док. – Несвид зашел ко мне позавчера, попросил кое-какое оборудование для перегонки и химикаты. Взял ортофосфат натрия, цинк и соляную кислоту. В общем, достаточно, чтобы приготовить неплохой эфедриновый коктейльчик. Наверняка он использовал масленюк для выработки тестостерона. Бедняга Суслик был так накачан стимуляторами, что вряд ли соображал, на каком он свете.
Душка тихо хныкал. Сержант почесал в затылке.
– Да, но для чего все это ему было нужно? Устроил панику, чуть старосту не угробил. Ну выиграл он свою сотню шершней, много с того проку. Суслика он пристрелил, и все равно бы его на бои больше не пустили. Не понимаю. – Он оглянулся на темнеющую в долине деревню и вздохнул. – Чепуха какая-то. Ладно. Завтра приходит транспортник. Спихну этого Несвида с рук долой, и пусть им дальше Маевник занимается.
От мысли, что он больше никогда не увидит противного мистера Несвида, Бабушке полегчало. Но Док продолжал хмуриться. А когда утром следующего дня вслед за маленьким транспортником с кленовым листом «Май-Тай» на корме с неба упал тяжелый грузовоз с клеймом «Эклеба», хмурились уже все.

Вечером следующего дня 

– Что значит «в двадцать четыре часа»?!
– Это значит, что в земных сутках двадцать четыре часа, а не двадцать два, как здесь. Но с этого дня на Таильти, как и на всех планетах, принадлежащих «Эклебу», вводится земной календарь, – любезно разъяснил мистер Несвид.
Небольшой столик на веранде Ричардсона был завален папками с документами, а по краям пристроились два компьютерных монитора. За столом сидели мистер Несвид и сам Реджинальд Маевник, прибывший утром на транспортнике. На ступеньках столпилось почти все население базы.
– Итак, в двадцать четыре часа вам следует эвакуироваться. Отметьте, я иду на уступки и не предлагаю вам уложиться в здешние сутки. Полагаю, ваш корабль достаточно вместителен? Если нет, я могу предоставить вам место на борту «Пегаса». Все движимое и недвижимое имущество компании, однако, остается в нашем распоряжении. Вы можете забрать только личные вещи.
Маевника перекосило. Часом раньше Док уже скормил ему успокоительное, но худощавое лицо бывшего президента компании все еще подергивалось в тике. Он то и дело отбрасывал с глаз пегую прядь и быстро-быстро рвал в клочки чистый лист бумаги.

«Май-Тай» прогорел два месяца назад. Конкуренты резко снизили цены, а маленькая компания и так едва справлялась с долгами. Акции пошли с торгов, и львиную долю выкупил «Эклеб».
– Черт возьми, – говорил Маевник, едва спустившись с трапа. – Я надеялся убраться оттуда, забрать шрик и начать новое дело. Я уже присмотрел заброшенный заводик на Эсбе, а денег от продажи урожая и моих сбережений как раз хватило бы. Хорошенький же сюрприз вы мне подкинули!
Сержант, который встречал Маевника на поле, недоуменно крякнул. Маевник, размашисто шагая сквозь потрескивающую сухую траву, продолжал разоряться:
– Ваш треклятый шпион Джон Несвид! Выхожу я из прыжка, а тут уже висит проклятущий корабль «Эклеба» и мне подмигивает. Почему вы вообще не пристрелили мерзавца? Как он ухитрился передать своим координаты планеты? И главное, как он убедил дурака-старосту подписать контракт, по которому весь урожай шрика отходит «Эклебу»?
Идущий рядом с Маевником и сержантом Док присвистнул и переглянулся с Бабушкой.
– Суслик?
Бабушка помедлил и кивнул.
– Какой еще суслик?! – взорвался Маевник.
Он пнул кустик репейника, который немедленно выпалил в людей тысячей игольчатых плодов. Пока Док и экс-президент чертыхались, стряхивая со штанов репьи, Бабушка напряженно думал. Так вот на что играл их ботаник-любитель! Понятно, почему он без особого сожаления пожертвовал Сусликом. Да и подозрения насчет той, первой капсулы… Похоже, мистер Несвид соврал и СВЧ-передатчик все же был на корабле. Если хорошенько поискать в лесу…
На этом размышления сержанта прервались, потому что открылся люк эклебского транспортника и оттуда посыпались рабочие в униформе. Они принялись деловито сгружать на землю огромные контейнеры, все как один помеченные эмблемой «Эклеба» – розовым бобовым цветком.

– …И подпишите, пожалуйста, здесь и здесь. Так, а теперь прижмите палец вот к этой подушечке, и мы перенесем договор в компьютер.
Маевник скривился, как будто отведал уксуса. Он неохотно протянул палец к сенсору. За домом жизнерадостно похрюкивал Пульхерия, еще не зная о том, что удобный садок и ежедневная порция эвкалиптовых листьев скоро канут в прошлое.
Док отвернулся от стола и кивнул Ольге:
– Собирайся. Я скоро подойду.
Несвид поднял голову от монитора и улыбнулся. Примерно так могла бы улыбаться змея.
– Мистер Ричардсон, правильно ли я понимаю, что вы хотите взять свою служанку с собой?
Док нахмурился:
– Вы отлично знаете, что Ольга не служанка. Она моя жена.
– И у вас есть документ, подтверждающий это? Нет? Тогда я вынужден возразить. Как исполнительный директор здешнего филиала, я не могу допустить, чтобы имущество компании расхищалось. Ваша… жена, как и все местные жители, является собственностью «Эклеба». Я могу лишь гарантировать, что ее права как нашего нового работника будут соблюдены.
Бабушка содрогнулся. Ему представились скучные бараки и ряды склоненных темных голов. Челюсти механически движутся, глаза пусты и тусклы. Люди жуют и сплевывают, жуют и сплевывают в бесконечные желоба, и так день за днем, год за годом. На самом деле сержант никогда не видел, как добывают шрик крупные корпорации. Ни «Эклеб», ни другие не допускали на свои планеты журналистов. Но представить было нетрудно, лишь взглянув на улыбку Несвида.
– Я помог вам, когда вы нуждались в помощи. Я не взял у вас ни цента. Можно спорить об этом, но я думаю, что спас вам жизнь. – Видно было, как нелегко даются Доку эти слова. Он явно не привык упрашивать кого бы то ни было. – Пожалуйста, отпустите мою жену.
Мистер Несвид хмыкнул и выставил из-под стола правую ногу. Когти скребнули пол, оставляя длинные кривые царапины. И Бабушка подумал, что был прав. А еще он подумал, что надо бы увести Дока, потому что тот кинется сейчас на мистера Несвида и ничем хорошим это не кончится. Но Док не кинулся. Он помолчал и ровно спросил:
– Сколько?

Спустя три месяца 

Жеребец в загоне бесился. Вместо того чтобы бегать по кругу, он натягивал веревку, вставал на дыбы и бил воздух копытами.
– Ну вылитый Суслик! Я так его и назвать решил – Сусликом. Хороший конь, только бешеный.
Душка довольно хохотнул и тут же попал под перекрест мрачных взглядов. Небольшая компания, собравшаяся под навесом, и слышать не хотела о Суслике. Бедному Душке пришлось бы несладко, если бы не вмешалась Ольга. Она солнечно улыбнулась и спросила:
– Хотите еще соку? – Встала и, покачивая бедрами, ушла в дом.
– А все-таки жаль, – заметил устроившийся в плетеном кресле Маевник. – С лишней парой рук и без волос она смотрелась куда более… экзотично. А сейчас просто красивая баба.
– И как, полагаете, она бы ездила за покупками? – ядовито парировал сидящий на перилах Док. В руке у него был стакан апельсинового сока, а на голове – белая панама. – Замечательное зрелище – Ольга выходит из «Уолл-Марта» с пакетами, а за ней, вытаращив глаза, бежит все население Корнфилда.
– Это была просто шутка. Шутка. Что-то, Док, вы стали очень раздражительны в последнее время.
– А вас это удивляет? Я не привык бездельничать и не привык быть иждивенцем.
Душка замотал головой, как лошадь, одолеваемая слепнями:
– Ну что вы, Док. Это мой долг. После того как из-за меня вы потеряли все деньги…
– При чем здесь вы?
– Может, если бы я вовремя предупредил…
– Ах, мы все равно ничего не успели бы сделать.
Из четверых мужчин, сидящих на веранде, именно Душка был хозяином. За двадцать лет на его счету осело достаточно, чтобы купить дом – правда, не в Кентукки, а в Канзасе. Душка Роджер приобрел небольшое ранчо и решил разводить лошадей. Док и Ольга остановились у него. Маевник и Бабушка тоже загостились. Сержанту вовсе не улыбалось возвращаться в тесную нью-йоркскую квартирку. И уж тем более не хотелось ему ползти на брюхе к подлецу Маклеоду, который пролез-таки в лейтенанты, и упрашивать принять его обратно, хотя бы патрульным.
– Док, ну давайте я вам одолжу тысяч сорок. Вы откроете ветеринарную клинику и всё мне вернете.
Это было золотой мечтой Душки. Он уже раз пятьдесят предлагал Доку деньги, но тот только пожимал плечами.
– Какую клинику, Роджер, опомнитесь. Кто ко мне пойдет? Что я могу показать – фотографии шестируких таильтян? У меня полгода стажа и двадцатилетний перерыв, и если кто-нибудь пронюхает, чем я там занимался… – Док безнадежно махнул рукой.
– Ну, давайте откроем косметический салон. На па´ру. Говорят, из конского навоза получаются чу´дные препараты для кожи. Вы будете делать пластические операции, а я выпускать крема и считать денежки.
Бабушка не сдержался и захихикал. Неувядающий оптимизм Душки даже внушал уважение.
– Знаете, что обидно? – вмешался Маевник. Он покачивал ногой и напоминал диковинный маятник.
– Что?
– Вовсе не то, что нас пустили по миру. А обидно то, что теперь эти ребята из «Эклеба» смогут сколько угодно взвинчивать цены. И продавать любую дрянь. Еще год-полтора – и у них не останется конкурентов. А страдает кто? Страдает потребитель, то есть опять же мы с вами.
Душка хмыкнул:
– Но у нас-то с вами все окей. Если так уж захочется шрикануться, попросим Ольгу пожевать бобы и плюнуть в стакан. Хотя, по мне, нет ничего лучше хорошего виски…
В голове Бабушки смутно мелькнула какая-то мысль. Мелькнула и погасла. Он схватил Душку за локоть. Тот вздрогнул:
– Эй, что с тобой?
– Повтори, что ты сейчас сказал, – потребовал сержант.
– Что ничего нет лучше первоклассного виски.
– Нет, раньше. Про Ольгу.
– Я сказал, что для нас всегда найдутся два-три полновесных плевка…
Мысль вернулась. Бабушка и сам не заметил, как по лицу его расползлась торжествующая улыбка.
– Что это вы сияете, как начищенный пятак? – подозрительно спросил Док.
– Я только хочу спросить… Помните, вы говорили как-то об ишизаки и о том, как они начали вырабатывать шрик?
Маевник чуть не рухнул с кресла.
– Что?!
Док поморщился:
– Если честно, смутно. Кажется, я был здо´рово пьян.
– Вы говорили, что они стали счастливыми, когда у них в слюне появилось… Как вы это назвали?
– Эндорфины?
– Во-во. Я тут подумал – а что, если бы у людей было то же самое? Если было бы достаточно просто сжевать миску бобов – и всё, ты в улете?
– Это вы к чему, Кунни?
– Тогда ведь не потребовалось бы покупать шрик по грабительским ценам и «Эклеб» прогорел бы в два счета, так ведь?
– Ну?!
– А скажите, Док… вы ведь можете пересадить слюнные железы от таильтянина человеку? Или, скажем, вырастить их из маленького кусочка?
Когда Ольга вышла на веранду с подносом и стаканами, ее встретили такими огненными взглядами, что женщина покраснела.

Спустя некоторое время 

– Ну и как мы это назовем?
– «Веселые Жевастики»? – тут же предложил Душка.
– «Джек и бобовый стебель»? – предложил начитанный Маевник.
– «Центр сиаладентрансплантации»? – предложил деловитый Док.
– Кхм… – сказала Ольга, пощипывая пластырь на горле. – Давайте спросим у мистера Бабушки. В конце концов, он автор идеи.
И все обернулись к Бабушке.
Он прищурился, глядя на новехонькое трехэтажное здание клиники. Свежеотмытые оконные стекла весело блестели на солнце.
– Не знаю, как мы это назовем. Зато я знаю, какой плакат мы повесим над входом.
– ?..
– «Счастье для всех, даром, и пусть никто не уйдет обиженный!» ©

Шарики

Двор зарос травой. В этом доме уже давно не живут. Странно – там, где я прожил последние десять лет, любая зелень – дело рук человеческих, плод упорного, кропотливого труда. А в моем городе, в моем бывшем городе, трава лезет сама по себе – дай ей только волю. Тонкие деревца пробиваются сквозь черепицу и рубероид, сквозь пыльный асфальт. Завтра я покину этот город еще на десять лет, а когда вернусь – не останется здесь ни камня, ни признака жилья, только молодой лес кивнет мне макушками лиственниц.
Я вырос в этом дворе. Сохранились еще железные столбы. Краска на них скукожилась, облезла от жары и от времени. Обрывки бельевых веревок давно сгнили, а кучки кирпичей в дальнем конце двора – это были наши футбольные ворота – скрылись под земляными холмиками. Старый наплыв котельной, место тайное и запретное, похож сейчас на затонувшую бригантину. Или на подводную лодку с убранным перископом. Я прохожу мимо железного столика-верстака – помню те времена, когда я с трудом, встав на цыпочки, задирал голову над его краем. Теперь он врос в землю, и порыжевшая от ржавчины крышка едва достает мне до колена. А качели снесли еще при мне. Их вывороченные из земли ноги в корке цемента еще долго торчали над футбольной площадкой.
Я подхожу к стене дома. Когда-то здесь была тяжелая дверь, ведущая в контору ЖЭКа. Теперь дверной проем пуст, из темноты за ним несет сыростью. Я провожу рукой по стене. Щель, трещина – ровесница дома, все там же. Я царапаю ногтями старую замазку. Из-под пальцев сыпятся крошка, мелкие камушки. Наконец рука моя натыкается на тряпицу. Я вытаскиваю маленький узелок на свет. Носовой платок, как сейчас помню – по краю его шла темно-синяя каемка, а внутри чередовались белые и синие клетки. Этот платок был совсем новым, когда я уезжал. Теперь платок сер, как и вся стена, и только натекшая за годы вода оставила на нем буроватый след. Я разворачиваю узелок. На ладонь мне выкатывается шарик. Маленький, стеклянный, с пузырьками воздуха внутри. Годы его не тронули. Я поднимаю шарик к глазам и гляжу сквозь него на солнце. Солнце окрашивается во все оттенки сиреневого.

Чушка была роскошная – с геральдическим львом, вставшим на дыбы, и пивной бочкой. Наверное, от чешского пива.
– Откуда взял?
Севка пожал плечами:
– Все оттуда же.
– У Дубыря?
– Ну.
Я ухмыльнулся. Мы сидели на корточках у сарая. Солнце било в спину. На асфальте перед нами горкой лежали чушки, а в руке моей была бита. Где-то через тридцать секунд мне предстояло отыграть у Севки классную чушку, вместе со всеми остальными – от «Пепси», «Фанты» и нашего, «Жигулевского». Лучше меня не было игрока во дворе. И бита у меня была тяжелее, и рука верная. Но пока Севка мог тешиться последними мгновениями обладания чушкой.
– На что обменял?
Севка хихикнул, показав щербатый передний зуб.
– На дохлую крысу. Прикинь – он ее за хвост и домой поволок. Я специально под дверью у них затаился. Как Дубыриха орала! Сначала завизжала, тонко так, а потом пошла и пошла. Я едва отскочить успел, смотрю – крыса из двери летит, и Дубырь за ней.
– Класс. Мог бы и меня позвать.
– Ты на секции был.
Я нахмурился. На прошлой неделе я как раз пропустил секцию фехтования, так что Севка нагло врал. Сейчас ему предстояло за это поплатиться. Я прицелился и швырнул биту. Чушки звякнули. Горка брызнула во все стороны серебряными кружочками. Когда чешская чушка упала на землю, она лежала рисунком вниз. Остальные я перевернул по одной, все семь штук. Севка пыхтел над ухом, но драться со мной у него руки были коротки – я год ходил на самбо, два года на фехтование. Так что, когда я сгреб выигрыш в карман, Севка только прерывисто вздохнул и попросил:
– Дай отыграться.
Я широко улыбнулся:
– Потом.
«Потом» значило «никогда». Плакала Севкина чушечка.
Я встал, отряхнул штаны. Мать недавно купила мне джинсы, настоящие, вареные, и каждый вечер закатывала скандал, если обнаруживала на них грязь. Стоило покупать! Я ходил бы в трениках, но они были старые, обвисшие на коленях, и светиться дырками перед Ленкой и ее компанией девчонок мне вовсе не хотелось. Сейчас они кучковались у качелей. Делали вид, что им вовсе неинтересна игра в чушки. Еще недавно Ленка разбивала лишь немного хуже меня, а сейчас обрядилась в мини-юбку и делает вид, что мы незнакомы. Плевать. Меня выдвигали на областные соревнования, выиграю кубок – сама прибежит.
Я стоял, подкидывая в руке биту и не обращая внимание на Севкино нытье. Завтра суббота. Можно пойти поиграть на автоматах в «Ракете». Я неплохо стрелял, так что в тире и «Морском бою» всегда получал бесплатную игру. Еще можно пойти к Севке домой – у него есть настольный футбол и пластинка про Робин Гуда. Можно…
Севка ткнул меня локтем в бок. Я обернулся. Оказывается, за нашей игрой наблюдали не только девчонки. У детской горки стоял Дубырь. Стоял, опустив руки вдоль тела, как орангутан в зоопарке. Разве что руки у него были короткие. Оттопыренная губа слюнявая, на плоской физиономии – косые глазки. Даун. Мать объясняла мне про врожденную болезнь, говорила, что нельзя над ним смеяться. А кто смеется? Кому он вообще нужен? Изо рта у него вечно воняло, и ходил он в школу для неполноценных.
Дубырь проковылял через песочницу – обойти у него ума не хватало, хотя после недавнего дождя песок был весь мокрый – и подошел к нам. Севка довольно оскалился. Я поморщился. Не люблю калек и уродов.
– Поиграть. – Голос у Дубыря был высокий, как у мартышки. – Можно с вами поиграть?
– Иди, – махнул я рукой. – Иди, тебя мама ищет.
– Не-а, – он замотал круглой башкой, – мама к тете Люсе пошла.
Севка дернул меня за рукав:
– Пускай. – И обернулся к Дубырю: – Женька, а Женька, у тебя папа недавно приехал, да?
Даун радостно закивал. Отец Дубыря был дальнобойщиком. Он привозил и чешское пиво, и марки, и монеты разные. Повезло же дураку! У меня папы вообще не было, у Севки отец работал на заводе. Никаких чушек и монет нам не полагалось.
Севка зашептал мне на ухо:
– Слушай, я видел, ему папаша привез классную штуку. Румынские сто лей старинные. Серебряные!
Мой дружок знал, на чем меня подловить. Я собирал патроны, марки. Раньше еще машинки коллекционировал. Недавно я свою коллекцию машинок обменял на гильзу от зенитки, ее Юрик из соседнего двора за десять рублей предлагал. Но согласился он и на машинки. Шуму было! Мать хотела гильзу выкинуть, не понимала, что она пустая и рвануть уже не может. Орала: «Вон, погляди, в новостях передавали! Мальчики, твои ровесники, гранату в костер кинули – на всю жизнь инвалидами остались!» Я еле ее уговорил. А вот мою коллекцию монет и юбилейных рублей она одобряла. Говорила, что это хоть продать можно. Продавать я, понятно, ничего не собирался, но старинные сто лей мне бы не помешали.
– Сыграем?
Я показал Дубырю чушки, покрутил в руке – пусть увидит, какие красивые. Он же не соображает, ему что монета, что чушка – разницы никакой.
Дубырь сморщил физиономию, уголки рта у него поползли вниз, а слюнявая губа еще больше оттопырилась.
– У меня нет. Он взял. – Дубырь обвиняюще ткнул пальцем в Севку. Тот хохотнул. Уже забыл, наверное, что чушечку мне проиграл.
– Ничего. – Я старался говорить раздельно, как можно понятнее. Черт его знает, мать говорила, что дауны не особо глупее нормальных людей. Но пойди пойми что-нибудь по этой плоской физиономии. – Ты принеси монетку. Ее тоже можно переворачивать. Смотри.
Я достал двадцать копеек, положил на землю и кинул биту с закруткой. Монетка звякнула и перевернулась. Я поднял голову:
– Ну?
Дубырь снова радостно закивал и сунул руку в карман. Вытащил он три копейки. Я вздохнул.
– Нет, – терпеливо пояснил я, – не эту. Тебе папа на прошлой неделе привез монету? Такую большую, серебряную? Вот ее принеси.
Я ожидал, что Дубырь рванет домой за монетой, но он замотал башкой:
– Нельзя. Папа говорил никому не давать.
Я едва не выругался. Ну зачем этому дурачку сто лей?
– Мы же честно сыграем. Выиграешь – и останется у тебя.
Я видел, что Дубырю очень хочется сыграть, но он снова мотнул головой. Севка у меня за плечом тихо радовался. Он всегда радовался, когда я попадал впросак. Такая у нас была дружба. В отчаянии я полез в карман. Может, найдется что-нибудь, стекляшка какая-нибудь битая. Дубырь страшно любил всякие блестящие штучки, прямо как сорока. Карман был тесный, я с трудом в нем шарил и мысленно проклинал Дубыря и Севку с его дурацкой монетой. Наконец пальцы мои наткнулись на что-то круглое. Я поднатужился и вытянул на свет… обычный стеклянный шарик. Такие, голубые и прозрачные, мы часто находили в земле – и в парке, и за железнодорожными путями. Ленка пару лет назад даже отрыла три шара в нашей песочнице, когда мы играли в клады. Были они размером с голубиное яйцо, с маленькими пузырьками воздуха внутри. Тогда, два года назад, мы были еще мелкими и балдели от этих шариков. Пялились сквозь них на солнце, катали по руке. Один раз, вскоре после того как Ленка нашла свои кругляши, мы даже поспорили. Ленка говорила, что шарики на Землю забросили инопланетяне. Рассказывала, что ее двоюродный брат тоже находил такие, в Ульяновске, только они были желтые. И я вспомнил, что когда гостил у тетки в Новосибирске, мой двоюродный брат Мишка показывал мне зеленые. В общем, мы с Ленкой совсем уж было расфантазировались, но тут пришел Севка и поднял нас на смех. Рассказал, что шарики вагонами возят по железной дороге. Даже на заводе его отца из них что-то делают – то ли в баллончики с освежителем воздуха вставляют, то ли еще куда. В общем, ничего инопланетного в шариках не обнаружилось, и постепенно мы о них забыли. Я почти все свои растерял, остался только этот, сиреневый. Как он очутился в кармане новых джинсов? Может, я нашел его на полу во время уборки, засунул в карман и забыл? Ладно, сейчас это было не важно. Главное, что шарик лежал на моей ладони, блестящий, гладенький, и ронял на кожу сиреневые блики.
Глаза у Дубыря расширились и стали почти нормальными. Он уставился на шарик, даже губень подобрал. Видно было, что ему очень хочется заполучить стекляшку.
– Давай так, – примирительно предложил я, – ты мне – монету, я тебе – шарик. Еще вот…
Я вытащил самую простенькую чушку, от «Дюшеса», и присоединил к шарику.
– Видишь, я тебе шарик и чушку даю. Ну? Решай.
Дубырь чуть не плакал. Глаза у него, по крайней мере, заслезились, как у теткиной болонки. Он протянул руку, но я отдернул ладонь.
– Э, нет. Сначала гони монету.
Дубырь снова оттопырил губу и зарыдал. Я понял, что с него ничего не возьмешь, и запихнул шарик обратно в карман. Дубырь всхлипывал. Севка подкрался к нему сзади:
– Ну чего ты, дурачок? Макс тебе дело предлагает.
– Я не дурачок! – взвизгнул Дубырь и заковылял к своему подьезду.
Я смотрел, как он перебирает коротенькими ножками, и злился. А Севке только того и надо было. Он отскочил, скорчил рожу:
– Ну что, получил сто лей?
Я сжал кулаки. Севке бы не поздоровилось, если бы к нам не подбежала Ленка. Она остановилась передо мной и – даром что в мини-юбке – выглядела так, будто сейчас даст мне по уху.
– Я тебе сколько раз говорила – оставь Женьку в покое!
Севка от смеха аж закудахтал:
– Втюрилась! В дауна втюрилась!
Ленка покраснела. Я развернулся и заехал Севке в глаз.

Джинсы зашивать я все же отправился к Севке. Мы помирились. Сошлись на том, что все девки – ведьмы, а Ленка в особенности. Севка сидел на диване, приложив нож к распухшему глазу, а я на ковре боролся с иголкой. Не знаю, из какой дерюги они эти джинсы шили, проколоть ткань было совершенно невозможно. Шов получался кривой. Севка встал с дивана и отправился на кухню за соком. Когда он вернулся, я уже закончил и нацепил на себя штаны. Шов пришелся на колено и натирал ногу. Вдобавок трудно было поверить, что мать его не заметит.
Я взял у Севки стакан с томатным соком, сел на подоконник. Отпив, вытер губы и спросил:
– Ты хоть не врал? У него правда сто лей есть?
Севка кивнул. Я задумался.
– Брось, – сейчас Севка весь исходил сочувствием, – он не отдаст. Для него что папка сказал – закон. Он же дурик.
Я хмыкнул:
– А если отдаст?
– Побьешь его, что ли? Так у него папаша знаешь какой бычара…
– Ты дурак, или как? Буду я этого малохольного бить. Он же и защищаться не может.
– Ага, – Севка потер опухший глаз, – не может. Ты вон какие клешни отрастил.
– Сам отдаст.
– Не отдаст.
– Отдаст.
– На что спорим?
Я огляделся. Севка жил бедно, у него ни марок, ни монет не было, даже обычных юбилейных рублей с Лениным – он всё тратил. Да и родители ему только на завтрак давали, обед он по талонам в школьной столовке ел. Взгляд мой упал на коробку, стоящую на серванте. Севка поднял глаза и скис.
– Что, слабо´?
Я мать пару раз просил купить мне настольный футбол, но она только отмахивалась – не маленький, мол – и покупала вместо этого штаны и рубашки. Севке футбол подарили два года назад на день рождения, когда его отец получил премию на заводе. Больше игрушек у него почти и не было. Но на слабо´ кого угодно взять можно. Севка ухмыльнулся:
– Не, не слабо´. Только чур Женьку не бить. И если он тебе завтра монету не отдаст, ты мне даешь гильзу от зенитки.
– Идет!
Футбол был почти у меня в кармане.

Вечером Дубырь гулял со своей мамашей. Маршрут их был известен – через двор, мимо котельной, вдоль пустыря со строящимся уже пять лет кинотеатром и обратно. Мамаша держала Женьку за ручку, как пятилетнего, и тот ковылял рядом с ней – маленький, толстенький, довольный по самое немогу. Мать обычно оставляла его поиграть в песочнице, а сама шла к соседке, Людмиле Матвеевне, поплакаться на тяжелую жизнь. Дубырь не умел играть, даже куличиков и башенок лепить не умел. Сидел себе, ковырял песок носком привезенного из Польши кроссовка. Тут-то я к нему и подошел.
Я уселся на бортик песочницы рядом с Дубырем. Тот покосился недоверчиво – наверное, помнил еще дневную ссору. Но я напустил на себя такой беззаботный вид, что вскоре он расслабился, по обычаю отвесил губу и заулыбался:
– Поиграй со мной.
Я копнул ногой песок.
– Расскажи что-нибудь.
Он вечно ко всем приставал – расскажи да расскажи. Правда, забывал он все тоже довольно быстро, так что плести ему можно было любые небылицы.
Я обернулся к Дубырю, осмотрел его с ног до головы. Тот поежился и на всякий случай отодвинулся.
– Женька, – серьезно начал я, – тебе мать говорила, почему ты такой?
– Какой? – Он сморщился – похоже, собирался захныкать.
– Не такой как все.
– Говорила. Говорила, что мне в больнице щипцами голову прищемили.
Я пренебрежительно хмыкнул и махнул рукой:
– И ты поверил?
Дубырь широко распахнул глазки, неуверенно кивнул.
– Вот дурачок. Сам подумай – ну зачем кому-то в больнице тебе голову прищемлять? Там же лечат, так? Или тебя лечили щипцами?
Дубырь задумался. Я поспешил развить свой успех. Наклонился пониже к его уху и прошептал заговорщицки:
– Про НЛО слышал?
Конечно, даже полный дурак слышал про НЛО. Недавно в газете фотографию напечатали – тарелка летающая висит над городом. Тетка Люся, подруга Дубыревой матушки, уверяла, что сама НЛО видела, когда в Белоруссию к родным ездила. Мать, правда, говорила, что Люся все врет, а если не врет, это не НЛО, а какие-нибудь последствия Чернобыля. Или военный объект. Короче, я не особенно верил в эту инопланетную чушь, но многие верили. Мамаша Дубыря в том числе. Я сам слышал, как они с тетей Люсей болтали об этих НЛО.
Дубырь снова кивнул.
– Ну так вот. Ты, Женька, не человек. Восемь лет назад как раз у нас над городом тарелка опустилась. Я тогда еще маленький был, но помню. Милиции нагнали. Тарелка в парке села. Ну, парк оцепили, что там было, не видел никто. А потом, утром, когда НЛО улетело, тебя в кустах нашли. Тетя Раиса и нашла, когда через парк шла на работу. Сначала хотели тебя в институт отдать, на исследования. Но она не дала. Детей, говорит, у меня нет, буду маленького инопланетянина как своего сына воспитывать. И решили… ну, вроде как эксперимент сделать – отдать тебя ей на воспитание. Теперь понял?
Женька слушал, раскрыв рот. Лицо, и без того бледное, стало у него каким-то кефирным. Он сглотнул и завертел головой. Наверное, хотел маму позвать. Вот этого-то как раз он и не должен был делать. Я ухватил его за руку. Рука была холодная и мокрая, как рыбина.
– Ты тете Рае не говори. Мы все поклялись молчать насчет этого. Она, если узнает, что я тебе рассказал, плакать будет. Ты же ей все равно как настоящий сын.
Женька качнулся на бортике. Я с трудом его удержал. Думал, он в обморок грохнется. Этого еще не хватало! Я же не знал, что он такой чувствительный.
– Ты не огорчайся. Ну инопланетянин, ну подумаешь. Ты же почти совсем на нас похож. Жаль, конечно, что тебе среди людей жить приходится. Я-то понимаю, но не все такие. Вот если бы ты обратно к себе домой улетел… Там, наверное, твои настоящие родители тебя ищут.
Дубырь завертел головой, как совенок на суку. Может, ждал, что прямо у него за спиной НЛО приземлится и из него родители Дубыри вылезут. Потом обернулся ко мне, спросил тонким своим голоском:
– А нельзя?
– Чего нельзя? – Я сделал вид, что не понимаю.
– Нельзя мне домой улететь?
Я тяжело вздохнул. Теперь мне предстояла главная часть.
– Понимаешь, можно. Но сложно.
– Как?
Глаза у него загорелись, совсем вроде нормальный пацан рядом со мной сидит. Мне даже жалко его отчасти стало, но во-первых, футбол, а во-вторых, я не любил проигрывать.
Я полез в карман и вытащил тот самый сиреневый шарик. Сейчас, вечером, в свете фонарей, он казался почти черным. Как черная жемчужина на ладони.
– Видишь? Это нашли тогда рядом с тобой, в парке.
Я не придумал, что сказать, если дурачок спросит меня, откуда я это достал. Но он и не спрашивал. Сидел, вцепившись руками в деревянный бортик, и на жемчужинку таращился.
– Понимаешь, это зерно. Ну, зерно космического корабля. Наверное, твои родители тебе оставили. Из него настоящий корабль вырастить можно и улететь к тебе домой.
Тут, кажется, он впервые усомнился. Нахмурил покатый лоб, набычился:
– Ты врешь, да? Я такие шарики у ребят в школе видел. Только белые.
– Конечно, – я поспешно изобретал, что бы соврать, – конечно. Думаешь, ты один такой? НЛО вон сколько в последнее время прилетает. Инопланетяне вас оставляют… ну, как разведчиков, что ли. А рядом эти шарики-зерна. Они разных цветов, потому что вы с разных планет. Витьку Горбика из десятого дома видел? Он – с альфы Центавра. У него тоже шарик есть, желтый.
Витька Горбик, маленький уродик из соседнего двора, действительно хвастался желтым шариком. Дубырь тогда был с нами и, похоже, запомнил. Он кивнул. Поверил.
– Ну так вот. Это зерно в землю надо зарыть. В землю, в песок – не важно. И поливать, как настоящее зернышко.
– Долго?
– Долго. Корабль же здоровый, он долго растет.
– Сколько? Пять дней?
Дальше пяти Дубырь считать не умел.
– Ну! – Я пренебрежительно свистнул. – Это ты загнул. Не пять дней. Может, пятьдесят, а может, и вообще год. От размера зависит. Чем дальше лететь, тем корабль больше, а чем больше корабль – тем дольше его растить надо.
Сейчас момент был критический. Если бы Женька спросил, откуда я это знаю, я бы что-нибудь соврал. Например, что мне Горбик рассказал. Но я давно заметил – если врешь уж слишком много, даже самый глупый человек тебе перестает верить.
Женька не спросил. Он все глядел на шарик-жемчужинку у меня в руке.
– Вот, – я протянул ему, – бери. Главное, тете Рае не говори ничего. Она огорчится очень, если ты улетишь. – Я потянулся, встал с бордюра. – А может, и не надо тебе улетать. Здесь ведь тоже неплохо. Тетя Рая и дядя Павел тебя как родного любят.
Дубырь тяжело дышал. Он сжимал в руке этот дурацкий шарик, будто невесть какое сокровище.
Уже уходя, я обернулся, хлопнул себя по лбу:
– Да, чуть не забыл! Над шариком надо зарыть что-нибудь серебряное. Серебро космические лучи концентрирует и помогает зерну расти. Ну, пока!
Я пошел домой ужинать. Уже у подьезда я оглянулся. Дубырь стоял у песочницы, круглый, маленький. Он сжимал в руке шарик.

Назавтра весь двор наблюдал, как Дубырь вышел из подъезда с лейкой. Мы с Севкой сидели на качелях. Я как раз сделал третье солнышко, а Севка отчаянно пытался раскачаться до нужной скорости. Увидев Дубыря, я перестал крутиться и затормозил, взбив ногами песок.
Дубырь подошел к песочнице. Там сидели двое дошколят из второго подъезда, с ведерками и формочками. Они сосредоточенно лепили из песка башню. Дубырь прошагал в угол песочницы и вылил туда полную лейку воды. Я еле сдержал восхищенный вопль. Севка смотрел на меня, не понимая. Дошколята прекратили мучить песок и с интересом наблюдали за Женькой. Так же не обращая ни на что внимания, он вытряхнул из лейки последние капли и ушел обратно в дом. Наверное, завтракать. Я подождал, пока дверь за ним закроется, а потом спрыгнул с качелей и побежал к песочнице. Севка поспешил за мной.
Монетка была там. Я разрыл мокрый песок в углу, грязь прилипла к штанам и набилась под ногти, но это было не важно. Замечательная, круглая, увесистая монета в сто лей – ей предстояло стать красой и гордостью моей коллекции. Севка над ухом шумно сглотнул. Я обернулся, сунул монету ему под нос:
– Ну?
Севка нахмурился:
– Но он же тебе ее не отдал. Зачем он ее закопал? Может, как Буратино, хочет дерево с деньгами вырастить?
Я, конечно, не выдержал и рассказал ему все. Севка ржал как лошадь. Он катался по песку, всю рубашку извозил. Кажется, ему даже не жаль было расстаться с футболом ради такой шутки. Мы вместе быстро закопали ямку, Севка притащил воды из котельной, и мы залили песок. Было совсем незаметно, что кто-то копал. От радости, что монета все же досталась мне, я сказал Севке, что он может приходить в гости и играть в футбол сколько влезет.

Лето накатило быстро. На областных соревнованиях наша команда позорно продула, а Ленка стала дружить с каким-то прыщавым старшеклассником. Я сдал последнюю контрольную по математике и уехал к тетке в Новосибирск. Севку отправили в лагерь. А Дубырь все поливал песочницу. Он поливал ее и тогда, когда все съехались с каникул. Наступила осень, начались дожди. Дубырь поливал. Я слышал, как тетя Рая кричала ему: «Ну зачем ты это делаешь? Там же и так мокро! Что же ты возишься в этой грязи, горе мое луковое!» Дубырь молча слушал и продолжал поливать. К зиме песочница заледенела. Стало скользко. Выпал первый снег, мы раскатали на дворе дорожки, а в парке устроили настоящий каток. Я все ждал, что Дубырь забудет о моей дурацкой шутке, но он не забывал. Наверное, терпение его истощилось, потому что к первым заморозкам он начал таскать воду ведрами. Вода расплескивалась ему на ноги, из подъезда вырывалась взъерошенная тетя Рая и отбирала у Женьки ведро. Он дожидался, пока та уйдет на работу, и продолжал поливать. К декабрю на месте песочницы образовалась солидная ледяная горка. Севка как-то утром, когда мы шли в школу, глянул на нее и радостно захихикал:
– Видишь, и с дурика польза есть. Покатаемся вечером?
Я не ответил. Мне почему-то было неловко. Дубырь, казалось, совсем забыл, кто навел его на мысль о космическом зерне. Когда мы играли во дворе в снежки, он все так же подходил к нам и глупо улыбался: «Поиграйте со мной!» Я отворачивался. Горка на месте песочницы росла. Дубырь уже не мог вскарабкаться на самый верх – соскальзывал. Как-то я даже взял у него ведро и окатил горку водой, будто и сам поверил, что под ней растет корабль.

Вечером под Новый год у матери собрались ее подруги по работе. Тоже, как она, незамужние. В их чертежном бюро почему-то было много таких. Меня рано отправили спать, а сами сидели в комнате, пили вино, смотрели «Голубой огонек». Я не мог заснуть. Когда мы с мамой украшали елку, она привычно улыбнулась: «Как думаешь, что тебе Дед Мороз в этом году принесет?» Я чуть не расхохотался. Весной мне должно было исполниться двенадцать, и в Деда Мороза я уже лет пять как не верил. А мама не заметила, что я вырос, не заметила, как я рылся в кладовке и обнаружил там завернутый в серебряную бумагу подарок – новые лыжи. И вот теперь мне было грустно. Самое поганое время – двенадцать лет. Все эти утренники с малышней, танцы вокруг елочки – это уже глупо. А пить шампанское со взрослыми и ждать двенадцатого удара часов еще нельзя. Я заворочался в кровати, скинул одеяло. Встал и подошел к окну. Во дворе сыпался снег. Медленный, крупный снег, он падал на землю в оранжевом свете фонарей. Было пусто, только в окнах горели елочные огни, у соседей играла музыка. Посреди двора дурацким горбом торчала Женькина горка. Я пригляделся.
Низенькая круглая фигурка двигалась через двор. Она была скособочена на сторону, потому что в правой руке у нее было тяжеленное ведро. Вот фигурка подошла к горке, постояла с минуту. Наверное, переводила дух. Потом поднатужилась и опрокинула ведро. Воды не было видно, но я будто услышал плеск, увидел, как фигурка отшатывается – ледяной фонтан окатил ей ноги. Я задернул штору и побрел к кровати. Упал на одеяло, накрыл голову подушкой. Пусть веселятся, пусть что хотят делают, хоть с ума сходят. Я буду спать.
В шесть часов утра меня разбудил громкий рев. Звенели стекла. Я сел в кровати. По одеялу, по книжной полке и стенке над ней катился оранжевый свет. Я обернулся к окну, но тут в комнату вбежала мама в ночной рубашке, крича: «Землетрясение!» У нас иногда бывали землетрясения, даже сильные. Надо было встать в дверной проем. Почему-то, даже если дом заваливался, дверные проемы оставались целыми. Мать стащила меня с кровати и толкнула к двери. За шторами полыхнуло. От рева задрожали стены. Во время землетрясений никогда так не ревело. А потом все внезапно закончилось. Стало тихо, темно. Мать отпустила мою руку, нащупала стул и села. Кажется, она здорово испугалась, ей даже стало плохо. Я рванул на кухню за водой. Наливая воду из-под крана, я все же не удержался и выглянул в окно. Двери подъездов открывались. Полуодетые соседи выбегали во двор и останавливались у огромной, выплавленной в снегу воронки. Еще несколько часов назад на этом месте была песочница. Я тоже почувствовал, что мне становится плохо. Не помню, что было дальше, только смутно – стакан у губ и стук моих зубов о стекло. Вода была холодной и пахла хлоркой.
…Милиция так ничего и не нашла. Тетя Рая долго потом ходила, добивалась. Дядя Паша никуда не ходил. Он как-то сразу постарел, будто за одну неделю десять лет прошло. Потом он уехал в рейс, а тетя Рая все продолжала ходить и выяснять. Женькины портреты расклеили по всем стенам и рекламным щитам. Там они провисели до весны, а весной их смыло дождями.
В милиции решили, что в новогоднюю ночь кто-то баловался с фейрверками. Мать считала, что это опять мальчишки кинули гранату, и под шумок вынесла-таки в мусор мою гильзу от зенитки.
А Дубыря так и не нашли.

Шарик бросает сиреневые блики на заросший травой двор, на стену в потеках сырости, на оплавленные края ямы, когда-то бывшей песочницей. Трава там не растет. Яму хотели забетонировать, уже и бетономешалку пригнали, но потихоньку все как-то сошло на нет. А через несколько месяцев горсовет постановил переселить весь квартал. Мы переехали в новенькую многоэтажку на другом конце города, а потом я и вовсе уехал учиться в Москву.
…Дело в том, что тем давним днем я отрыл не только монетку. Я выкопал заодно и шарик. Кажется, даже Севка не видел, как я вытер сиреневый кругляш о штаны и положил в карман. Зачем я это сделал? Не знаю. Жизнь кидала меня по разным городам и странам, совершал я и хорошее, и плохое, но тот мой розыгрыш был, пожалуй, самым гнусным. Может, поэтому-то, возвращаясь сюда раз за разом, я не нахожу ни родного дома, ни привычного мне города, ни одного воспоминания о детстве – только маленький сиреневый шарик.

Птицелов

Сквозь резную листву смоковницы солнце светило мягко, почти ласково. Будто и не солнце вовсе, а теплая ладонь легла на затылок. Это там, во дворе, земля ссохлась от жара и новенькая краска на гараже Бачо пошла пузырями. А на смоковнице было хорошо.
Сандро облизнул соленую от пота губу и глянул вниз. Высоты он побаивался. Сандро стыдился этого страха, ведь он не знал больше никого, кто боялся бы высоты. При каждом удобном случае мальчик взбирался на смоковницу, и спустя несколько минут противное чувство уходило – лишь вцепившаяся в ветку рука предательски подрагивала. Вот и теперь Сандро для начала убедился в том, что держится надежно, и только потом оглядел двор. Ребята попрятались. Сандро присмотрелся и удовлетворенно хмыкнул – черноволосая голова Сулико виднелась за кучей старых автомобильных шин у сарая. Рустик, наверное, залез в подвал, а Игорь… верно, Игорь распластался на брезенте в кузове грузовика дяди Гогии. Если бы Сандро водил, он мигом обежал бы все тайники и спугнул птиц. Но так уж получалось, что еще ни разу не выпало ему черного камешка. Сандро никогда не был Птицеловом.
Птицеловом в этот раз была Инга. Новенькая. Она стояла посреди двора и неуверенно оглядывалась. Если бы Сандро решился свеситься ниже, он мог бы разглядеть ровный пробор в белокурых волосах и нежно розовеющие уши. Почему-то именно уши новенькой запомнились ему сразу, хотя в них ничего особенного не было – нормальные, небольшие даже уши. Потом уже он заметил редкие веснушки на носу, серые глаза и увязанные в две тугие косы волосы. Сандро очень хотелось поглядеть на Ингу поближе теперь, когда она не могла его увидеть. А еще лучше – уронить неспелую инжирину и встретить изумленный Ингин взгляд. Но делать этого было нельзя, ведь тогда Инга выбыла бы из игры. Сандро покачал ногой. Застежка на правой сандалии едва держалась. Качнешь сильнее – и сандалия шлепнется на двор, прямо Инге под нос. Мальчик вздохнул и аккуратно подтянул ногу. Он покрепче сжал в кулаке красный камешек и прижался к шершавому стволу.
Если по-честному, Сандро совсем не должен был бы прятаться сейчас на дереве. Мальчик покосился на свои окна. Хорошо, что бабушка пошла вздремнуть и только черный кот Базилевс застыл на веранде. Сандро показалось, что кот заметил его и глядит укоризненно. Еще бы ему не глядеть, ведь в кармане у Сандро лежит пустая авоська, гастроном закроется через полчаса, а в доме ни хлеба, ни молока – разве что прокисшие остатки в Базилевсовой миске.
Мальчик скорчил коту рожу и шепнул: «Иди мышей лови». Кот зевнул и, лениво соскочив со стола, отправился в комнату. Ему тоже было жарко.

Вано приехал в город не просто так, а дела делать. Вано не в кабак ехал, не вино пить, а вовсе даже на рынок, потому что время приспело и жена велела: «Без зернышка не возвращайся!» А что с друзьями встретился да зашел вина выпить, так ведь он мужчина, почему бы ему не выпить вина? Тем более что угощал Аслан, хороший друг, лучший из друзей, не какой-нибудь кислятиной дрянной или русской водкой, нет, настоящим красным вином, настоявшимся за год в дубовой бочке. Аслан вино продавать привез, обрадовался, когда Вано увидел. Как же ему друга не угостить? Так? Ну а потом кончилось Асланово вино, пошли к Зуле, тут уже Вано угощал, ведь должен он оказать ответное уважение другу? Потом и еще знакомые подошли, совсем весело стало. А что спустил две из трех припрятанных под рубашкой бумажек – вай, настоящий горец должен быть щедрым, ничего не жалеть для друзей.
Когда Вано выбрался на рыночную площадь, уже темнело. Аслан хотел проводить, но Вано отказался – такие дела в компании не делаются, одному надо. Зря отказался. Попробуй-ка разобраться в толчее, а народ-то разъезжается, ишаки ревут, хозяева ругаются, с телег мусор под ноги сыпется, и не поймешь – где тут нужный прилавок? Вано основательно оттоптали новые, утром только купленные сапоги, прежде чем он нашел желанное. Пока протолкался к прилавку да мешочек с деньгами в кармане нашарил, совсем вспотел. Испугался даже – вдруг не успел? Раскупили все зерна? Тогда что? Хоть не возвращайся домой, вай, теща в волосы вцепится, тесть палкой за ворота погонит, собственная жена в глаза плюнет. Нет, не опоздал вроде. Ушманто еще за прилавком маячит, мешки свои увязывает. От сердца отлегло. Да и как же, не допустит Господь всеблагой такой несправедливости, чтобы сыну Вано без зерна остаться. – Вай, добрый человек, не знаю, как тебя по имени… – Вано осекся, когда ушман обратил на него черный зрак. Сразу весь хмель из башки вылетел, даже волосы под шапкой шевельнулись, и перекреститься захотелось. А нельзя.
– Чего тебе, Селезень?
Вано поморщился. Невелика птица селезень, что же этим в нос-то тыкать? Показать, что видишь то, что другим невидимо? Да ведь и так знаем. Все же Асланово вино, в крови играющее, помогло – расправил плечи, прямо на ушмана взглянул. Ну и что, что селезень? Не воробей же, не гадкая птица сорокопут. Селезень хоть и сер, и место свое знает, а при случае клювом как надо долбанет. А что ушман о стыдном спрашивает, ну, на то он и ушман.
– Жена у меня на сносях. Рожать ей пора. Вот…
– За зерном пришел?
Недобро прозвучал голос торговца, и опять по сердцу холодком скребнуло – вдруг не успел? Мало ли что он там в мешки вяжет, ну как все зерна раскупили? Вай, беда…
Вано суетливо полез за пазуху, где спрятана была последняя царская ассигнация. Ах, большие деньги были, долго с Софико копили, думали великим сына сделать… А двух бумажек и нет уже, но и третьей должно бы на простое зерно хватить. Зашуршал денежкой…
– Оставь. Есть у меня для тебя зерно.
Обрадованный Вано принял в ладони теплое семечко. А из какого мешка ушман его вытащил и много ли в том мешке зерен осталось, и не посмотрел.

Инга появилась три недели назад. В тот день грузовик дяди Гогии лихо влетел во двор и, дребезжа, поднимая клубы пыли, подкатился к лестнице. Стекла в окнах зазвенели. Бабушка Сандро свесилась с веранды и, махнув на Гогию клюкой, завопила:
– Ты что делаешь, а?! Убиться хочешь? Нет, ты скажи, скажи, если дом собираешься разрушить, я пошлю Сандро, он будет рад тебе помочь…
Сандро подхватил со стола кружку компота – половина уже расплескалась на клеенку – и приготовился убраться от греха подальше, но тут пыль рассеялась и в кузове грузовика обнаружилась гора вещей. И на вещах сидела девочка его лет. Больше всего Сандро поразило не то, что сумасшедшая девочка решилась ехать в грузовике дяди Гогии, да еще и в кузове – ведь того только за последний месяц два раза штрафовала милиция за превышение скорости, – а то, как незнакомка была одета. На девочке было пальто. Осеннее пальто в желтую и коричневую клетку, хотя сейчас оно казалось скорее серым от пыли. Пальто было наглухо застегнуто, и девочка очень высоко держала голову – видно, воротник натирал ей шею. Сандро подумал и решил остаться на веранде. Мало ли какие чудеса еще произойдут?
Мама Сулико, тетя Белла, как раз сегодня заглянувшая к ним в гости, возмущенно фыркнула и яростно взболтала ложкой варенье в тазу. В этом году удался особенный урожай слив, и тетя Белла с бабушкой уже накрутили двадцать банок. Сейчас третья порция варенья кипела на плите, а конца сливам все не было.
Положив ложку на стол, тетя Белла вытерла полотенцем пот со лба и присоединилась к бабушке:
– Гогия, кого ты привез? Ты посмотри, на бедной девочке лица нет. Где ее несчастные родители, как они додумались посадить ребенка к тебе в кузов? – Она обернулась к бабушке и тряхнула головой, отгоняя прилетевших на запах варенья ос. – Нет, вы посмотрите только! Эти столичные, или кто они там, какие-то ненормальные.
Гогия между тем вылез из кабины, откинул задний борт грузовика и спустил девочку на землю. Она стояла, неловко переминаясь с ноги на ногу. Видно, ноги у нее затекли от долгого сидения в кузове. А в руках у девочки был большой кожаный портфель – с таким ходят на работу инженеры и директора заводов. Сандро захотелось получше разглядеть незнакомку, но вместо этого он отступил в тень. Не хватало еще, чтобы она заметила его сейчас, когда бабушка и тетя Белла так громко ее обсуждают.
– И у них наверняка есть пианино. Я чувствую, теперь мы без конца будем слушать музыку и в этом доме окончательно не станет покоя.
…Тетя Белла ошибалась. Пианино у Инги не было. У нее вообще оказалось мало вещей. Когда Ингина мать, очень похожая на повзрослевшую, усталую Ингу, вылезла из кабины грузовика и протянула дяде Гогии две мятые десятки, а тот возмущенно замотал головой, отталкивая деньги, Сандро окончательно понял, что девочка останется в их доме надолго.

Что случилось неладное, стало ясно на третий день, когда дитя по обычаю понесли крестить. Церковь у них была маленькая, прилепилась к холму на самой окраине села. Белым каменным горбиком светилась крыша. Отец Сергий, он же Серго Арджанишвили, встретил Вано на пороге. За ним неярко горели свечи, из двери тянуло миррой и ладаном. Вано, как и все крестьяне, одновременно уважал священника и побаивался его. Во-первых, тот умел говорить с неведомым и непонятным богом там, за тучевым хребтом. А во-вторых, он был видящим .
Когда дело дошло до купели, священник принял младенца в большие ладони и окунул в воду. Дитя открыло небесно-голубые глазки и вякнуло. Стоящая рядом сестра Вано умиленно хлюпнула носом и шепнула брату:
– Спроси, несчастный! Сейчас спроси!
Вано безнадежно вздохнул. По окончании службы он приник к хрящеватому, изрядно оттопыренному уху священника и зашептал:
– Помоги, святой отец. Глупость я сделал. Ах, какую глупость! Семечко купил, а выспросить, что за семечко, забыл. Надо бы посмотреть… – И хрустнул зажатой в кулаке ассигнацией, той самой, последней.
Отец Сергий глянул сумрачно из-под сведенных бровей:
– Не дело это, Вано. Знаешь же, что не одобряю я вашего язычества. Оно от лукавого, а уж торговец-ушман…Человеческую суть за деньги продавать – не бесовство ли это?
Вано отчаянно хрипнул:
– Смилуйся, Серго. Ты же Софико знаешь – она заест меня, жизни не даст. Сейчас-то ничего, лежит, но как встанет…Чего хочешь проси, все сделаю, только посмотри!
Священник неожиданно хмыкнул:
– Пьян, что ли, был?
Вано покаянно опустил глаза долу. А Серго, даром что слуга Божий, а туда же, потешается:
– Гляди, как бы ушман тебе курочку вместо петушка не подсунул.
Вано похолодел. И вправду ведь – не то чтобы пьян, но и не в трезвом уме он был. Вроде денег ушман немного взял… Ну, значит, не ястреб, не коршун и не орел. Эх, пропала мечта. Пять лет с женой копили на царскую птицу, а он все за час в лавке у Зуло спустил, позор, вэй! Говорят, впрочем, что не родятся от уток ястребы. А вот от ястребов, от князей горных, утки родятся запросто. Не доплатил ушману за зерно, поскаредничал, понадеялся на авось – как раз сынка твои же слуги и задерут, по свету голым гулять пустят. А им с Софико не судьба, значит… Или все-таки?
Отец Сергий нахмурился, возложил ладонь младенцу на лоб. Это только ушману достаточно зыркнуть – и готово, сразу разберет, что ты за птица. А человеку постараться надо…
Вдруг священник отдернул руку, будто обжегся, и поспешно передал завернутого в пеленки ребенка отцу.
– Что? – У Вано и дыхание сперло. – Что увидел, Серго, дорогой?
– Ничего я не видел. Неси младенца домой, а жене скажи – глупости все это. Суеверие.
Священник развернулся и ушел в темную церковь. А Вано так и остался стоять с сыном на руках, пока сестра не дернула его за рубашку.
Ребенка окрестили Давидом в честь отца Софико.

Инге исполнилось двенадцать лет, как и Сандро. Рустам, неожиданно оказавшийся Ингиным двоюродным братом, был на год старше, и у него уже и так хватало родни: трое младших братьев и сестренка, бесчисленные бабушки и троюродные племянники, а теперь еще и новая тетка. Ингина мать приехала с севера. Там у нее не осталось родственников, вот и поселилась она по соседству с сестрой – тетей Лорой, мамой Рустама. После того как вещи с грузовика перенесли в дом и первая суета утихла, женщины уединились на кухне, а умытую с дороги и причесанную Ингу поручили Рустаму. Тот явно не знал, что делать с приезжей. Сандро видел, как Рустам в своей комнате усадил девочку на диван и нагрузил старыми альбомами с фотографиями, а сам принялся отваживать мелкоту – братишки так и норовили проскользнуть в дверь и дернуть гостью за длинные светлые косы. Инга вежливо листала альбом, Рустам вымученно улыбался, а Сандро следил за ними с веранды. Непонятно почему, он завидовал другу. Нет, он тоже не знал бы, о чем говорить с приезжей, но казалось, хорошо просто посидеть рядом с ней, поглядеть сбоку на завитки волос и бледную щеку. Можно представить север, те места, где она жила еще так недавно. Сосны до неба, серое, неприветливое море, пахнущее совсем по-другому, чем здешнее теплое, синее. Наверное, растет там невиданная ягода морошка и даже клюква, запросто можно пойти на болото и набрать полную банку. А можно просто валяться на спине и смотреть в небо, по которому несутся облака, и спину будут покалывать опавшие сухие хвоинки.
Они познакомились на следующий день по пути в школу.
– Это Сандро, – буркнул Рустам и нетерпеливо мотнул головой. – Тебе, наверное, его Сашей удобней звать?
Инга улыбнулась. Со вчерашнего дня она оттаяла и уже не казалась такой усталой и бледной.
– Нет, пускай будет Сандро. Мне надо привыкать.
Сандро неловко пожал протянутую маленькую ладонь. Рустам усмехнулся:
– Инга со всеми так. Чуть с Ромкой за руку не здоровалась.
Ромка, двухлетний брат Рустама, недавно научился говорить и до сих пор косолапил. Сандро хмыкнул и наконец-то решился прямо взглянуть на Ингу. Та улыбалась без капли смущения, так что смущаться пришлось ему.

Мальчик рос молчаливым, тихим. Мог часами сидеть на лавке, глядя темненькими глазками в стену или перебирая разноцветные тряпки. Глаза у него потемнели быстро, через месяц после крещения никто и не узнал бы в нем то ясноокое дитя.
Вано так и не решился жене правду сказать. И сестру обманул, соврал. Увидел, мол, священник в ребенке селезня, хороший сын вырастет. Сестра, конечно, фыркнула – какой-такой хороший, на себя посмотри. Жена, как после родов отошла, заплакала, заругалась. Как все деньги спустил? Надеялась она очень, что Давид соколом вырастет, князем горным. Коли Бог не дал ему при рождении богатства и достойной фамилии, сам все своей шашкой возьмет. Говорят, бывало такое. Ну да не удалось. Не плачь, успокаивал Вано жену, что попусту слезы тратить? Еще денег тебе заработаю, нового сына родим, и тогда уж… Не вышло. Не было больше у Софико детей, так и остался этот, тихий, непонятный.
Говорить Давид начал поздно и говорил неохотно. Отец пытался его к работе пристроить – сорняки выполоть, овец постеречь или хоть помочь дышло от телеги чинить. Мальчик равнодушно слушал указания и упреки, а потом разворачивался и уходил. Когда к отцу наведывались гости, маленький Давид забивался в заднюю комнату или прятался в сарае.
Постаревшая Софико часто плакала, причитала: «Ой, горе мое! Каждая птица пару ищет, гнездо вьет. А ты что будешь делать, Давид? От людей бежишь, родной матери в глаза не смотришь».
Мальчик досадливо морщился и уклонялся от материнской руки.
Однажды Вано, по сестринскому наущению, решил выпороть сына. Снял со стены провисевший там двадцать лет ремень. Ремень был дедовский. В последний раз им пороли Вано, когда тот уже был взрослым парнем и упрямо хотел жениться на дочери бедняка. Порка не помогла. Чернокосая Софико стала его женой, а ремень так и остался висеть на гвозде. Давид молча наблюдал за отцом, пока тот нерешительно мял в пальцах крепкую кожу. Софико тихонько плакала за дверью. Но когда Вано приблизился и занес над сыном руку, мальчик поднял глаза и взглянул прямо на отца. И такой тьмой, таким ужасом повеяло на Вано, какого он и не помнил – разве что тогда, на базаре, так глядел на него подлый ушман. Ремень выпал из руки…
С того дня Давид мог делать что хотел. Чаще всего он сидел в огороде и перебирал сухие стебельки. Вырвет один, другой, свяжет вместе. Глядишь, и выйдет у него сеть из травы. Поиграет с сетью час, другой, потом бросит и начнет новую вязать.
Деревенские мальчишки поначалу окрестили его дурачком и попробовали забросать камнями, но после того как Гия сломал ногу, а Ваза упал в ручей и чудом выкарабкался, издевательства прекратились. Пополз по селу недобрый слушок, что у сына Вано черный глаз и лучше с парнишкой не связываться. Друзей у Давида не было, да и сам он, казалось, не искал ничьей дружбы. Так было, пока в соседской семье не появилась Алико.

Новенькая не давала Сандро покоя. В школе, на уроках, ему чудился ее внимательный, чуть любопытный и чуть насмешливый взгляд. Во дворе она появлялась нечасто, больше сидела наверху с матерью. Но когда выходила, Сандро терялся, спотыкался посреди рассказа или ронял только что ловко пойманный волейбольный мяч. Острая на язык Сулико сразу все заметила и изводила Сандро насмешками. А он не понимал, что происходит. Инга ему даже не очень нравилась. Сулико была красивее, у нее были большие, черные, весело прищуренные глаза, чуть вздернутый носик и улыбка, приводившая в отчаяние угрюмого Рустама. Да и многие девчонки в классе были красивее Инги. Разговаривали они с Ингой редко, всегда о неважном, и Сандро чувствовал себя при этом дураком.
– Что, медведик, попался? Будет тебя теперь Инга водить за кольцо в носу.
Сулико давно прозвала его медведиком, еще когда они были совсем маленькими и Сандро и впрямь походил на медвежонка. Невысокий, плотный, он и сейчас смахивал на того единственного медведя, которого ему удалось увидеть в разъездном цирке. Тот зверь был еще подростком, неловко переваливался на кривых ногах и любил морковку. Сандро боялся высоты, обожал сливовый компот и втайне гордился темными волосками, недавно и преждевременно пробившимися на верхней губе. Инга к компоту была равнодушна, по деревьям вообще не лазила, и ее двоюродным братом был красавец Рустам. А еще у Сандро была тайна. Даже не тайна, а так, секрет, но неприятный.
В тот день он вовсе и не собирался играть в птицелова. Бабушка дала ему два рубля и отправила в магазин, а сама прилегла соснуть. Так уж вышло, что, когда он появился во дворе, Сулико, Игорек и Рустам стояли вокруг Инги и уговаривали ее.
Игра-то и вправду была совсем детская. Вот и Инга так думала и упрямо отнекивалась:
– И никакой не «птицелов», а обычные салки. Или жмурки. У нас вся малышня в это играет. Да тут у вас и прятаться негде. Давайте лучше в шахматы или в кино пойдем…
Заметив помахивающего авоськой Сандро, Сулико отчаянно замахала ему рукой:
– Смотри, медведик, твоя Инга не хочет в птицелова играть. Говорит, это обычные жмурки. Мы ей уже рассказывали, а она не верит. Ну скажи ей, втроем ведь не поиграешь!
Губы у нее капризно надулись, а глаза смеялись. Наверняка ей просто хотелось еще раз послушать сказку. Сандро и в самом деле здорово про Птицелова рассказывал, но надоело ведь – несколько лет талдычить одно и тоже. Он махнул рукой:
– Да ладно. Лучше подождите меня – я в магазин сбегаю, и вместе в кино пойдем. Там сегодня после мультиков «Данди»…
Он уже отвернулся, когда за спиной раздался голос Инги:
– Нет, Сандро, расскажи. Мне и вправду интересно.

Девочка была подкидышем. Цвандали не везло с детьми – двое сыновей умерли совсем маленькими, а третий родился мертвым. Алико появилась зимой. Говорили, что видели черноногую, одетую в лохмотья цыганку – та вела по дороге тощенькую девочку, и обе дрожали от холода. А может, и не было цыганки. Просто однажды утром Давид вышел в огород и встретил любопытный взгляд незнакомых глаз из-за редких прутьев палисада.
Сначала девочка его раздражала, но через несколько часов Давид привык к ее молчаливому вниманию. Все так же он разгребал неглубокий снег, выискивая сухие травинки. А вечером, когда у соседей засветились окна и девочка незаметно ушла, он внезапно ощутил чувство потери. Когда мать позвала его ужинать, Давид неохотно вошел в дом. Сидя на высокой лавке и глотая надоевшую ячменную похлебку, он думал, придет ли девочка завтра.
Она пришла. Три дня приемная дочь соседей следила за Давидом. На четвертый день ей, наверное, наскучили его тихое одиночество и травяные сети, и она решилась выйти за ограду. Давид – последние два дня он только притворялся увлеченным травой, а на самом деле напряженно прислушивался к чужому присутствию – краем глаза заметил, как она заворачивается в теплую кофту тетки Азы и шагает к калитке.
Вернулась девочка через полчаса. Она неслась вверх по улице, тонкие ножки взметывали грязный снег и скользили по незамерзшим лужам, а следом гналась орава деревенских мальчишек. Шлеп – снежок размазался по плечу тети-Азиной кофты.
– Подкидыш, подкидыш!
– Эй, цыганка, погадай!
– Где твоя мама, цыганка? Наверное, украла себе другую дочку, ты-то ей не нужна!
Девочка не плакала. Она только бежала, а преследователи не торопились – ноги у них были гораздо длиннее.
Давид оглянулся на соседский дом. Муж Азы, Гогия, отправился к углежогам. Сама Аза была глуховата и не слышала криков.
Мальчик встал, быстро пересек огород и толкнул калитку. Вышел на середину улицы. И сказал негромко:
– Оставьте ее.
Девочка подбежала к своему дому и замерла у ограды. Те, кто за ней гнался – и Гия, и Вахран, и Камиль, и так и не утонувший в ручье Ваза, – остановились. Гия неуверенно нагнулся и загреб в горсть снега. Другой рукой он подобрал камень.
Ваза насупился, выкатил упрямую нижнюю губу:
– А ты, дураковатый, что ее защищаешь? Или ты тоже подкидыш? Может, дядя Вано тебя подобрал на дороге? Вот, наверное, жалеет сейчас, что не оставил тебя там подыхать.
Четверо медленно придвигались – похоже, они решили отплатить и за ручей, и за сломанную ногу, и за собственный давний страх. Вот уже и Камиль поднял камень, а Вахран вытянул жердь из забора.
Давид почувствовал, как что-то мешает ему. Опустил глаза и увидел, что в руках его сжата забытая травяная сетка. Стебельки мягко подавались под пальцами, узелки казались тугими и прочными. Он поднял голову…
Неизвестно, что случилось бы в тот день у дома Ва-но, если бы хозяин не выскочил на улицу с длинной палкой. Мальчишки прыснули во все стороны, а девочка, прижавшаяся к калитке, наконец-то заплакала.
…Только на следующий день Давид узнал, что новую соседку зовут Алико. Он впустил ее в свою жизнь неохотно, и все же девочка вошла и прочно заняла там место. Не самое заметное, где-то после травы и мокрой земли, но она неуклонно маячила на границе зрения. Спустя несколько дней Давид разрешил ей войти в огород и наблюдать за плетением сетей. А еще через неделю, совсем уже неожиданно, связал ей куколку. Глядя в восхищенные вишневые глаза, он улыбнулся – кажется, впервые в жизни.

– …раньше были птицами. У каждого человека своя птица, но они делились по породам. Воробьи, синицы – это у кого попроще. Потом, у купцов – куры, фазаны, бекасы. А у королей и князей были орлы, соколы, ястребы. Когда ребенок рождался, ему давали зерно, вот из этого зерна птица и вырастала.
– Это… как душа?
Сандро удивился. Сколько раз он эту сказку рассказывал, а никто до сих пор не спрашивал, была ли птица душой. А вот Инга спросила.
– Не знаю. Птица и птица.
– Мне дедушка говорил, – вмешалась Сулико, – что никакого зерна не было. На самом деле птица в тебе всю жизнь росла, и от человека зависело, какой птицей стать.
Сандро отмахнулся:
– Кто рассказывает, я или ты?
Сулико обиженно замолчала.
– В общем, у каждого человека была птица. Но кроме этого… Когда все зерна из мешка распродавали, оставалось последнее зерно. Некоторые думают, что оно было черное, но, по-моему, обычное зерно. Просто последнее. И из этого зерна, если его младенцу дать, вырастал Птицелов. Понятно, никто последнее зерно покупать не хотел, поэтому Птицеловы редко рождались.
Ингины ресницы мерно подрагивали, а глаза блестели ярко. Она спросила, чуть задыхаясь:
– И что Птицеловы делали? Убивали людей, да?
Сандро покачал головой:
– Не всё так просто. Конечно, они и убивали, но главное – отнимали птицу. Человек еще мог немного пожить, а вот птица, если ее насильно у человека отнять, сразу умирала.
Инга нахмурилась:
– А я думала, что душа бессмертна.
– Ну, птица – это не совсем душа. Не по-церковному. В общем, птица – это сам человек, какой он внутри есть, настоящий.
Ребята сидели на старых, вывернутых из земли качелях, которые Гогия обещал увезти или вкопать обратно, но все никак не мог собраться. Инга поджала ноги, так что стали видны незагорелые коленки и небольшой шрам на правой лодыжке. Вот странно, у Сандро был почти такой же шрам и тоже на правой ноге. Еще совсем маленьким, года четыре назад, он на спор спрыгнул с веранды и напоролся на разбитую бутылку. Сандро старался отвести глаза, но упрямые глаза все никак не хотели отводиться. Он невольно начал думать, откуда взялся шрам – может, Инга тоже на стекло упала или порезалась о проволоку? Сандро и сам не заметил, как замолчал, и очнулся, только когда Сулико пихнула его в бок. Он поспешно продолжил:
– Ну и вот. Наступило время, когда стало очень много Птицеловов, и никто не мог им помешать. Ведь Птицелов сильнее любой птицы, ни орел, ни коршун его не удержат, он всех может поймать в свою сеть. И тогда земля едва не погибла…
Рустам чуть заметно улыбнулся. Он был самым старшим и ни в какие сказки давно не верил. Слушал, наверное, просто из вежливости. Сандро неожиданно будто глянул на себя Рустамовыми глазами, и ему стало стыдно. Зачем он это рассказывает? Действительно, глупости всё, а надо идти в магазин и купить молока…
– Почему? Почему земля чуть не погибла? – Взгляд у Инги был внимательный, нетерпеливый.
Сандро вздохнул и решил досказать побыстрее:
– Потому что птицы удерживают солнце.
Тут Игорь, сидевший справа, не удержался и прыснул. Сулико и его ткнула в бок. Игорь на всякий случай отодвинулся, а Сулико гневно фыркнула:
– Дурак, это же сказка. Красивая. Мне ее дедушка рассказывал, когда я была совсем маленькой и у него в деревне жила. Он говорил, что птицы тех, кто умер, ночью несут солнце под землей, чтобы оно вернулось к востоку. А птицы живых его днем удерживают высоко в небе, чтобы земля не сгорела.
Игорь скептически хмыкнул:
– А как насчет того, что птицы умирают, если их с людьми разлучить?
– Это если насильно, – объяснил Сандро, – если птицу поймает в сеть Птицелов. А так, когда человек умирает, его птица улетает и живет под землей. Тогда ведь верили, что земля плоская…
– А кое-кто и сейчас верит, – пробурчал Рустам.
Его Сулико пихать не стала, только глазами сверкнула, как кошка.
– Можешь что хочешь думать, но мне нравится! По-моему, здо´рово. – Она обернулась к Инге, прищурилась: – Представляешь – тысячи и тысячи птиц летят, а за ними катится солнце. Как в сказке про Эльзу и лебедей.
– А ты нарисуй, – предложил Игорь.
– Ну и нарисую. Думаешь, не могу?
– Эй, – тихонько сказала Инга, – Сандро так и не досказал.
И все замолчали и уставились на Сандро. Он набрал побольше воздуха и выпалил:
– Двести или триста лет назад Птицеловы переловили почти всех птиц. И тогда солнце опустилось совсем низко, началась страшная жара и засуха. Люди и животные умирали без воды, урожай сгорел на полях. Ничего нельзя было сделать, все уже приготовились к смерти. И вот тут появился первый Кукушонок….

Алико часто смеялась. Когда она чуть-чуть привыкла, обжилась в деревне, оказалось, что характер у нее веселый и легкий, как яркокрылая бабочка. Даже те, кто еще недавно бросал в подкидыша камни, поспешили подружиться с ней. Она ловко мастерила кораблики из коры и, когда снег начал таять, часто пускала их вниз по ручью с деревенскими ребятами.
Давид ревновал, клялся, что больше и не взглянет на предательницу – и улыбался в ответ на ее улыбку. Алико приносила ему веточки с белыми цветами вишни, красивые красные камешки, выловленные из ручья, и первые полевые маки. Часто, сидя в огороде, Давид замечал, что с нетерпением ждет промелька быстрых ног за изгородью. Ноги у Алико, кстати, постоянно были измазаны грязью, но Давиду нравилась даже эта грязь, и щербинка на месте выпавшего зуба, и влажный, вишневый блеск черных глаз. На время он забросил свои сети и впервые решился выйти за пределы тесного пятачка за домом. С удивлением он обнаружил, что мир велик, небо над рваной цепью гор глубоко и сине, а люди, окружающие его, – не просто пустые тени…
А с первой летней жарой пришли турки – качары.

– Кукушонок – это особая птица. Настоящего птенца кукушки ведь подкидывают в чужое гнездо, и он растет там, как свой. А человек-Кукушонок может стать любой птицей. Он обычно и бывает подкидышем, сиротой – или бродит бездомный, или его кто-нибудь подбирает и усыновляет.
Сандро не понял, почему Инга побледнела. Это место в истории ему не нравилось, и он поспешил проскочить его.
– Если Кукушонка в дом возьмут, этот дом станет счастливым. Все его любят, всем он как свой, потому что в нем все птицы живут. И только для Птицелова Кукушонок – смерть.
Сандро остановился, ожидая привычного вопроса. Однако Инга не спросила. Сидела, тихонько покачивала ногой, отмеченной шрамом. Будто вовсе ей и не интересно, что такого особенного в Кукушонке, да и сам Сандро, и рассказ его ей не интересны.
Вот и всё. От обиды у Сандро даже в животе закололо. Досказывать было незачем, но мальчик все же закончил историю так, как обычно заканчивал ее дед:
– Птицелову никогда не поймать Кукушонка, потому что тот – все птицы разом и ни одна из них. Кукушонок будет вечно ускользать из сетей. А Птицелов лишится покоя, вечно будет преследовать Кукушонка, пока один из них не умрет. И покуда Птицелов гонится за Кукушонком, остальные птицы могут спокойно нести по небу солнце.
Инга молчала. Молчал насмешливый Игорь, молчал угрюмый Рустам, и даже Сулико не сказала ни слова. Было слышно, как по улице катят автомобили и как отец Рустама и дядя Гогия стучат на веранде костяшками нардов.
Сандро поднялся с качелей, потянул из кармана авоську.
– Ну, я пойду… Если в магазин опоздаю, бабушка будет ругаться.
Сулико разочарованно протянула:
– А как же птицелов? Мы что, не будем играть?
Игорек фыркнул:
– Стара ты, мать, для таких игр. Вон пусть Рустамова мелюзга бегает, а нам уже не по чину.
Сулико обернулась к Рустаму, но тот только плечами пожал:
– Я – как остальные. Но вообще-то да, большие мы уже.
Сандро неожиданно показалось, что двенадцать лет – это и в самом деле очень много. Каждый год вдруг пророс за плечами, как горб у верблюда, и захотелось согнуться от тяжести. Странным двенадцатигор-бым верблюдом он шагнул прочь от качелей, когда Инга негромко сказала:
– Нет, почему же, нормальная игра. На ролевую похожа. Если представить, что все на самом деле как в сказке у Сандро.

Качары – веселые люди. И лошади у них веселые, они весело скалятся, когда топчут посевы. И ятаганы у них тоже веселые – весело и яростно сверкают на солнце, перерубая древки деревенских вил, направленных в бок их хозяевам. Весело и яростно горят, рассекая столбы навеса и шеи убегающих крестьян.
Качары громко смеются, глядя, как встают над деревней первые дымы, перекрикиваются гортанными голосами, закидывая на седло девушек и женщин. А когда отец Сергий, Серго Арджанишвили, показывается из-за церкви с дедовским ружьем, качары только пуще веселятся. Один из них на скаку бьет непокорного камчой, стаптывает его конем, и долго еще катится по пыли неуклюжее, изломанное тело.
До дома Вано качары добрались небыстро, но и не так чтобы очень медленно. А трое из них задержались у соседского дома. Так и не успевший уйти с огорода Давид увидел, как двое срывают дверь и вламываются к соседям. Из дома раздалось два выстрела, потом громкий женский крик, а потом…
Говорили, что качары смеются, нанизывая младенцев на пики. Алико не была младенцем, и нет, не должны были убить ее – ну в худшем случае угнать в ханскую неволю, в далекий царьградский плен. Почему же показалось Давиду, что на платье ее расплывается красное пятно, длинные косы волочатся по земле, а глаза распахнуты безжизненно и печально? И ступня, маленькая ступня в пятнах неотмытой глины, да еще шрам – весной она поскользнулась и распорола ногу о камень, а Давид не знал, как помочь, и от злости и бессилия он тогда полоснул ножом по собственной ноге…
Зато теперь он знал. Медленно мальчик поднялся с сухой земли, разворачивая в руках травяную сеть. И когда затрепыхались в ней хищные стервятники, и дико завыл соседский пес – странно, почему качары его не убили? – и захрипели лишившиеся хозяев кони… тогда Давид тоже рассмеялся.
…Предательская сандалия все же расстегнулась. С возрастающим ужасом Сандро следил, как она соскальзывает с ноги и летит, задевая о нижние ветки и шумя почище пожарной сирены. Шлеп! Инга развернулась, с секунду полюбовалась злосчастной сандалией, а затем подняла голову. Сандро улыбнулся. Улыбка наверняка вышла глупой.
– А я знала, что ты там прячешься. Я видела, ты все время на эту смоковницу лазаешь.
– Ничего ты не знала.
Надо было спускаться, но без сандалии карабкаться вниз неловко. Еще надо было показать Инге красный камушек и сказать, что игра окончена. Он-то был Кукушонком, а Кукушонка ловить нельзя. Обидно. Столько собирались, а играли-то всего ничего.
Остальные пока прятались, они ведь не знали, какой камень выпал Сандро. Мальчик вздохнул и лег животом на ветку. Инга внизу рассмеялась:
– Не надо, не спускайся пока. Я к тебе лезу.
И правда, прежде чем Сандро успел что-то сказать, она ловко подпрыгнула, ухватилась за нижний сук и через секунду уже была на дереве. Краем глаза Сандро заметил, как поспешно зарывается под брезент Игорь и Сулико удирает на корточках. А в следующее мгновение Инга уже сидела рядом с ним.
– Здо´рово. Отсюда все видно. Вон Сулико ползет. Эй, Сулико, я вижу тебя!
Она помахала рукой. Сулико выпрямилась и затанцевала на месте. Крикнула:
– А ты догони сначала!
– Мне и здесь хорошо. – Инга поболтала ногой.
Сулико внизу подумала и затянула противненьким голосом:
– Тили-тили-тесто, жених и невеста на полу валялись…
Сандро запустил в нее зеленой инжириной. Не попал и обернулся к Инге:
– А я и не знал, что ты умеешь по деревьям лазить.
Та пренебрежительно хмыкнула:
– Разве ж это дерево? Ха! Знаешь, на какие елки я у нас взбиралась… – Потом она вдруг посерьезнела и спросила тихо: – Послушай, про Кукушонка… это ты специально? Тебе Рустам проболтался?
– Проболтался? О чем?
Инга нахмурилась:
– Только не ври. Ты знал, что мама меня удочерила?
Сандро ошалело мотнул головой:
– Нет. Откуда? Рустам бы никогда не стал трепаться. К тому же ты так на тетю Валю похожа…
На щеках у Инги горели два красных пятнышка. Сандро набрал в грудь побольше воздуха и выпалил:
– И ничего в этом страшного нет! Если хочешь знать, меня тоже… – Он осекся.
Инга смотрела на него, улыбаясь, и улыбка эта была странной. Никогда Сандро еще не видел у нее такой улыбки. Он пробормотал:
– Ты чего?
Инга продолжала улыбаться. До Сандро неожиданно дошло:
– Так ты разыграла меня? Специально притворилась, чтобы я тебе выболтал? Ну ты и…
У мальчика даже дыхание перехватило. Подло! Это было подло. Кто же мог сказать ей, неужели Рустам? С ним Сандро когда-то поделился секретом, а зря. Надо было молчать и не доверять никому.
Он завозился на ветке, торопясь поскорее слезть, – и почувствовал на запястье Ингину руку. Она держала неожиданно крепко, слишком крепко для такой худенькой девчонки. Сандро дернулся:
– Пусти, больно! Ты что, ненормальная?
Будто не слыша, Инга разжала пальцы Сандро, и из его руки выкатился красный камушек. Ингины глаза оказались совсем близко, и Сандро понял, что они очень темные, почти черные. Почему же раньше ее глаза казались серыми?
– Ты был Кукушонком в игре, да? Тебе ведь часто выпадает Кукушонок?
Сандро никогда не думал об этом, но сейчас вспомнил – да, часто. Намного чаще, чем остальным. Ну и что? Он совсем растерялся, ему было обидно и больно от впившихся в запястье жестких пальцев.
– О чем ты говоришь?
– А если не по игре?
Инга подняла раскрытую ладонь, на которой блестел черный камушек. Потом взглянула прямо в глаза Сандро:
– Твоя птица… Она все время меняется. Когда ты злишься, это такой маленький сыч. А когда радуешься – ласточка или чайка. Я раньше не замечала…
Только сейчас Сандро понял, что у девочки в руках авоська. Его собственная авоська, с мелкоячеистой капроновой сеткой. Инга перебирала ячею, и на секунду Сандро показалось, что сеть растянулась, задрожала, невидимые узелки разбухли, а оранжевый капрон прыснул травяной зеленью. Небо над ним потемнело, будто стаи бесчисленных птиц взвились вверх и закрыли солнце. Сандро задохнулся. Ветка поплыла в сторону; качнулся и скачком приблизился двор…
Он уже падал, но тут потянуло за руку, рвануло – и мир вернулся на место. Сети не было. А бледная девочка, вцепившаяся в его рукав, бормотала:
– Сашка, ты чуть не упал! Прости меня. Прости, я не хотела…
Сандро выдернул руку и попробовал усмехнуться. Губы дрожали. Тогда он хрипло сказал:
– Пустяки. Просто я сам поскользнулся. Спасибо, что удержала.
Инга улыбнулась. Эта новая улыбка была обычной. Да что там обычной – Инга вся так и засветилась.
– Правильно. Глупости все это. Птицеловы ведь давно-давно уже не охотятся на птиц. А еще… мой отец говорил: те, старые, Птицеловы гонялись за Кукушатами вовсе не затем, чтобы убить их. Кукушонок – как Синяя Птица, за которой все идешь и идешь и не можешь догнать…
Красные пятнышки на Ингиных щеках загорелись ярче. Сандро вздохнул… глубоко вздохнул, ему показалось, что он вдыхает целый мир, огромный, прекрасный и вечный. Он дотронулся до Ингиной ладони. Взял черный камешек, согревшийся от теплой руки – и уронил его на землю, к сандалии и зеленой инжирине. Камушек подпрыгнул и укатился в кучу щебенки. Сандро проводил его взглядом и кинул следом вторую сандалию.
Совсем позабытая Сулико крикнула из-за гаража:
– Эй, жених и невеста, вам целоваться не надоело? Слезайте уже, пойдем лучше в кино.
Сандро и Инга переглянулись. Мальчик фыркнул, а потом громко расхохотался. Девочка немного подумала и тоже рассмеялась.
А за их плечами валилось к горизонту тяжелое красное солнце.

Любовь и голуби

Голубь клевал мой глаз.
«Значит, я уже умер», – промелькнуло в голове. С другой стороны, даже если это и так, на фиг мой глаз голубю? Он вроде птица не хищная. С этой мыслью я окончательно проснулся.
Глаза моего голубь не клевал, но вместо этого задрал над ним хвост. Хвост был грязный. Я шуганул наглую птицу и уселся торчмя среди полуразрушенных гнезд, битой скорлупы и бело-зеленых кучек помета. Опять я задрых на голубятне!
Внизу визгливо орали. Я прислушался. Кричали что-то типа «Зинаида». Голос принадлежал моей теще, и я в тысячный раз пожалел, что не женился на сироте. Готовила Софкина матушка, правду сказать, замечательно – даже сквозь вонь голубиного дерьма пробивался манящий аромат ее стряпни. Первые дни ежегодных тещиных визитов были настоящими праздниками желудка, но сейчас она торчала у нас уже три месяца, и гурманские радости ощутимо поблекли. А ведь еще три месяца стерву терпеть! Чертыхнувшись, я вытряхнул из волос перья и на четвереньках пополз к лесенке.
Когда я спустился во двор, теща окинула меня неприязненным взглядом и, поджав и без того тонкие губы, ткнула подбородком в сторону ворот:
– Вон, опять к тебе.
Я обернулся. За воротами был припаркован дряхлый жигуль-восьмерка. Рядом с жигуленком стоял гость. Был он высок, тощ, мосласт и небрит. С плеча гостя свисал изрядно потрепанный рюкзак. Еж мою мать, да будет Земля ей пухом! Только этого мне сегодня и не хватало.

Гость жадно пил чай, с хрустом разгрызал кусочки сахара крупными белыми зубами. А руки у него были немытые, и под ногтями скопилось немало грязи. Впрочем, видал я и не такое. У этого хоть нож между лопаток не торчит и кишки на стол не вываливаются. Нормальный мужик – сидит, чай пьет, на тещу косится. Впрочем, что я вру? Был бы он нормальным, сюда бы небось не приперся.
Теща шваркнула на стол перед нами блюдце со сливовым вареньем, одарила меня напоследок еще одним злобным взглядом и убралась в дом. Гость поставил чашку, недогрызенный кубик сахара аккуратно положил рядом. Обернулся, кивнул в сторону голубятни:
– Они там?
Я не ответил. Зачем отвечать? Если он пришел сюда, то и сам знает. Кто же все-таки такой этот тип? На аэда не похож, аэды народ аккуратный, прилизанный. И не герой – это уж точно. Ладно, я в дела своих гостей не вмешиваюсь и расспрашивать не расспрашиваю. Их потом и без меня… расспросят.
Вместо ответа я облизал ложку – варенье в этом году удалось на славу – и спросил:
– Условия знаешь?
Мужик кивнул. Знает.
– А в рюкзаке что?
Гость мой развязал тесемку и потянул из рюкзака ловчую сеть. Так. Со своим, значит, снаряжением пришел, моему не доверяет. Ну и правильно делает. Так меня все это достало, что я в своих сетях давно дырок понаделал. Ночью как-то, после такого же вот визита, взял ножницы и чик-чик. Зато теперь они, гости мои, аэды-герои-любовники, хоть живыми отсюда уходят. А этот, видать, упрямый. И за дело решил взяться всерьез.
– Ну-ну, – говорю. – Решился, значит?
Он кивает.
– И голубков моих не боишься?
Мотает башкой – не боится, мол. Интересно, за кем он пришел? Небось за той, серенькой, что третьего дня пожаловала. Молода она для него больно. Ну да такая любовь – самая цепкая, когда старший с младшей. По себе знаю. Моя Софка, перышко мое… К черту! Не хочу, не буду я думать о ней, не сейчас, не при нем. Через три месяца она к матери уедет, вот тогда и буду о ней думать. Вспоминать. А сейчас она в поле, ворожит там что-то над пшеницей. Или, может, цветы собирает. Она любит венки плести, Софка, только вот носить их некому. Не дали нам детей… А были бы дети, она бы, может, к матери своей, мегере старой, каждые полгода не ездила, меня бы тут с этими пернатыми тварями и с полоумными гостями не оставляла.
– Что ж, – говорю, – гостенек. Если знаешь условия, то и ладно. За дом иди. Пройдешь кипарисовую аллею – стой там и жди. Если сможешь отловить свою горлицу и обратно донести – скатертью дорожка, и ее, и тебя отпущу. Если нет… Ну, на нет и суда нет.
Он уже встает, торопится, неймется ему. Идет к выходу с веранды. А я ему вслед, чтобы не слишком торопился:
– Ты, друг, орать потише постарайся. У меня жена тут в поле, недалеко. Испугаешь.
Он остановился. Я уж было подумал, спросит чего. Но он только хмыкнул. Странный гость. Не герой, не аэд, а туда же. Поэтому на прощанье я ему сказал то, что говорю немногим:
– Если совсем туго придется – выпусти птицу. Они от тебя мигом отстанут.
Он на меня посмотрел, медленно так головой покачал. И говорит тихо:
– А если бы твоя жена… та, которая в поле… была там, – и башкой дергает, на голубятню показывает, – ты бы ее отпустил?
Ничего я ему не ответил. Потому что отвечать мне было нечего. Моей-то Софке, перышку моему, там не бывать. Что же я ему сказать могу?
Встал я и за шестом пошел – голубей гонять.

Высоко они ушли на этот раз. Стая в основном белая, хотя и сизые попадаются, и совсем черные. Я смотрел с крыши голубятни, как они покружились над домом, над садом – а солнце так и блестело на крыльях. Покружились и ушли к кипарисовой роще, где мой гость дожидался.
Хоть я и просил его не орать, крики раздались вскоре – видно, много у гостя было среди моих птах знакомцев…
Я их даже понимаю отчасти. Чем на голубятне сидеть, корм этот вонючий жрать, в дерьме копаться – можно ведь хоть на минуту, да почувствовать себя человеком. Прежним. Тем, кем был. Птички мои падки на воспоминания, а воспоминания – это плоть и кровь тех, кто приходит сюда. Вот и визжат мои гости на кипарисовой аллее за домом, исходят криком, и редко, редко кто возвращается. Что же они там сейчас жрут, голубки? Вечер над крышами незнакомого мне города, асфальтовый жар двора? Вкус молодого вина, первый удачный бросок в палестре, первую лопнувшую струну… Впрочем, он не аэд и не герой, мой нынешний гость. Возможно, он и не знает, что среди пернатых клубков, исклевавших в кровь его лицо и руки, есть и те, кому на земле он был дороже жизни… Утром и вечером слетаются белые птицы на мою голубятню, и много их уже здесь, много – не сосчитать.

Голуби выклевали ему глаза. Страшно просвечивали зубы сквозь порванные щеки, куски плоти свешивались с обнажившихся ребер, а кровь, почти черная, все лилась, лилась. Он мне закапал весь двор, теща долго будет ругаться, пока не придут сумерки и не исчезнут эти черные пятна в пыли. Он исчезнет вместе с сумерками, а пока я выйду в поле, найду там Софку. Мы с ней будем ночевать в стогу – я не пущу ее в этот страшный двор до рассвета.
Гость сделал несколько спотыкающихся шагов и рухнул в пыль. Клубящаяся над ним стая опустилась, птицы расселись на его руках, голове; спеша, давясь, доклевывали последнее.
Я подошел ближе, пинками разгоняя голубей. Да, гость был упрям. В руках у него, судорожно сжатых у самой груди, была свернутая ловчая сеть. А в сети билась та самая, серенькая. Билась, тоже небось пыталась добраться до сладкого. Тошнит меня всякий раз, как я это вижу. И тут чуть не вывернуло. Вкус проклятого сливового варенья, приторный, вязкий запах крови и блевотины.
Я отогнал остатки стаи и вытащил сеть из исклеванных рук. Вытряхнул сизую горлинку. Та заворковала, заклекотала и шасть – вот уже топчется у него на груди. Роется клювиком в кровавой каше, долбит. Я ей пинка, а она – обратно. Второй раз я пнул ее основательней, так что перья во все стороны полетели. А она не унимается. Стая расселась кружком, наблюдает, молчит. Признаюсь – даже мне жутко стало. Чего ей надо, этой бешеной, ведь ее бывший возлюбленный давно мертв…
Я уже собрался идти в дом за клеткой, когда заметил в кровавом месиве, среди белых костяных осколков, движение. Что-то билось там, трепетало, пробивало себе путь – а голубка старалась ему помочь. Можно было подумать, что это рвется наружу сердце моего странного, упрямого гостя.
Но это был голубь. Большой серый вяхирь, он отряхнулся, расправил перья, и солнце заискрилось на его синеватом горловом оперении. Голубь чуть коснулся шеи своей подруги, провел клювом по нежным перышкам, а потом захлопал крыльями и взлетел. Сизая горлица последовала за ним. Они поднялись высоко, выше дома, выше голубятни, выше старых деревьев сада, прямо в нестерпимую небесную синь – туда, где мне никогда не бывать.

Дворжак

У Паганини была скрипка. У Страдивари – тоже скрипка. Или альт. У Окуджавы – гитара. А у Тошки нашего не было даже паршивого пианино. По всему, его надо было отдать в музыкальную школу, и учился бы он там по классу фортепиано, как его знаменитый тезка. Но не отдали. Поэтому играл он на чем придется.
Во дворе у нас всякой твари было по паре. Я и Митяй – русские, Вован – украинец. Шнир носатый – понятно, еврей. Он, кстати, учился играть на скрипке и часов по шесть каждый вечер пиликал на балконе. Тетя Рая развешивала внизу белье и орала на дядю Абрашу: «Ребенок хочет есть! Ребенку надо побегать! Подышать свежим воздухом! Нет, этот ненормальный заставляет ребенка каждый вечер пилить и пилить, чтобы у этой скрипки струны полопались!» Дядя Абраша резонно возражал, что ребенок вдоволь дышит свежим воздухом, упражняясь на балконе, а бегать с нами, с дворовой шпаной, ему вовсе не интересно. Шнир тоскливо косил черным глазом, и скрипка его выла, как Аделаидин кот.
В общем, интернациональный был двор, как в песне поется – «Широка страна моя родная». И в соседних домах то же самое. Но Тошка, Антонин Дворжак, был нашей достопримечательностью. Не в каждом дворе встретишь настоящего чеха. Чехом он был или поляком, я, если честно, так никогда и не понял. Судя по ночным разговорам родителей на кухне, Тошкин дядя был расстрелян под Катынью. Сейчас я думаю, что родители ошибались. Как бы тогда Дворжак-отец очутился в Союзе? Скорее всего, Тошкины предки давным-давно прикатили из сказочной Праги, да так и завязли в нашем Н-ске.
Ни с каким расстрелом или другим героическим прошлым Дворжак-старший не ассоциировался. Был он рядовым инженером, из тех, что каждое утро спешат в свои учреждения с потертым портфелем под мышкой. Порфель Тошкиного отца казался особенно потертым, а сам Богуслав Дворжак был особенно рядовым и незаметным. Помню, как он втягивал голову в плечи, стоило его окликнуть погромче – к примеру, чтобы пожелать доброго утра. Втягивал голову, подбирался и спешил-семенил куриной пробежкой прочь со двора. Тошкина мать давно от него сбежала, еще когда Тошка был совсем младенцем. По официальной версии, сердце ее пленил работник передвижного цирка. Мать моя в ответ на судаченье соседок усмехалась и говорила: «В Череповцы она уехала. В Череповцы». Череповцы для мамы были символом окончательного поражения в борьбе с жизнью. Череповцами она угрожала мне и сестре, если мы приносили из школы двойки. «Куда вы учиться пойдете с такими табелями? – возмущалась она. – В Череповецкий заборостроительный?» При упоминании Череповцов следовало скромно молчать, иначе разражалась буря. Только спустя много лет я узнал, что никаких Череповцов не существует, а есть старинный городишко Череповец, располагающийся где-то в Вологодской области. Я все хочу съездить туда и посмотреть, что же так напугало мою неустрашимую матушку, но никак не соберусь.

Так вот о Тошке. Наш чех, полный тезка знаменитого композитора, к музыке тянулся с младенчества. На чем он играл в первые свои годы, я не знаю – сам тогда разъезжал в коляске и пачкал подгузники. Но отчетливо помню, как он начал играть на столбе.
Столб был врыт посреди двора. Был ли он фонарным столбом или предназначался для иных нужд, никто из наших не знал. Сейчас это был просто покосившийся железный столб. Зимой можно было кидать в него снежки. Как-то летом Митяй попробовал на него влезть, но скатился вниз в облаке ржавчины. Базиль, зловредный Аделаидин кот, ухитрялся вскарабкаться на вершину, если за ним гнались соседские псы. В целом же это был просто бесполезный столб. Старый Аркаша, малость чокнутый ветеран трех войн, любил стучать по столбу костылем и выводить пьяным тенором: «Хей-хей, на фонари буржуев вздернем». Смотрел он при этом почему-то на шнировские окна. Не знаю, навело ли Аркашино музицирование Тошку на мысль, или просто его осенило, но однажды вечером мы услышали. О, как мы услышали! Базиль взвыл и вывалился из окна. Митяй подавился орехом. Я как раз обкатывал новый шнировский велик и влетел прямо в поребрик. Когда я встал, потирая разбитую коленку, все жильцы уже были в сборе. Оказалось, что землятресения не произошло. Даже фашисты не сбросили бомбы на город. Просто Тошка раздобыл где-то железный прут и лупил им со всей дури по столбу. Столб мелодично отзывался. Аделаида, адская женщина, вырвала у Тошки прут и дала ему по попе. Дворжак-младший уселся в пыль и зарыдал.
В следующие месяцы мы убедились, что с талантом так просто не совладать. Тошка играл на всем, что попадалось под руку. Я не говорю про банальные карандаш и иголку – этому меня научила сестра Ритка, у них в школе все так развлекались на уроках. Я передал знание двору. Но Тошку этим было не удивить. Он играл на кастрюльных крышках. На струнах для развешивания белья. На старой бадминтонной ракетке. На жестяной крыше сарая. На доске от нардов. Он играл на губах и на расческе, на волосе, на бритвенном лезвии. Адская женщина Аделаида возненавидела Тошку всем сердцем, когда тот стянул плошку Базиля и принялся играть на ней.
Вскоре стало понятно, что спасения нет. Моего папу как самого дипломатичного из жильцов отправили к Дворжаку-старшему. Вернулся он озадаченный. На вопросы соседей пожимал плечами и отвечал: «Пусть малый играет, лишь бы стекол не бил». Мать в сердцах отправила его в Череповцы.
Потом Шнир пробовал спасти положение. Он предложил Тошке скрипку. Если честно, думал я тогда, думаю и сейчас, – Шнирка поступил так не от добросердечия. Просто его бесконечно достала игра, а тут он наконец увидел способ разом избавиться от ненавистного инструмента и человечество облагодетельствовать. Скрипку Дворжак взял. На следующее утро нас пробудили страшные звуки. Как выяснилось, Тошка разломал скрипку, натянул струны на старый велосипедный обод и водил по ним ножом. Когда дядя Абраша узнал в жуткой штуковине Шниркин инструмент («Сто рублей, и то по большому блату!»), Череповцы показались нашему скрипачу раем.
Нет, потом мы привыкли. Человек – он не кошка и не блоха, он ко всему привыкает. У моей знакомой дом стоит аккурат за железнодорожной насыпью, электрички ходят каждые полчаса. Стекла звенят, с полок посуда валится. А ей хоть бы что. Привыкла. Привыкли и мы.
В школе Тошку пробовали пристроить в музыкальный кружок, но голос у него оказался неприятный и пронзительный, слуха и вовсе не было. Так он и продолжал играть на чем ни попадя. Адская женщина Аделаида драла его при случае за уши, Базиль выл, дядя Абраша высовывался в окно и кричал тете Рае: «Вот с этим шлимазлом, по-твоему, должен бегать Григорий?» Григорий – это Шнира так звали. Шнир закатывал глаза и добросовестно выводил свои рулады.

А затем, в один прекрасный день… Нет, не так. Все началось со старого дурака Аркаши. Ему сократили пенсию – то ли поругался он с кем-то не тем на очередной встрече ветеранов, то ли костылем кого-нибудь отдубасил. Короче, на пол-литра ему уже не хватало. Тогда Аркаша стал промышлять в парке – собирать бутылки и сдавать их в ларек, двадцать копеек за дюжину. Бутылок в парке было много, там каждое воскресенье гуляли рабочие с фабрики. И их подруги. И старшеклассники из нашей 13-й, и фабричные парни. В общем, после выходных об бутылки разве что не спотыкались. Наверное, Аркаша мог бы разбогатеть, если бы не был так ленив. Собирать-то он собирал, но донести собранное до ларька уже не мог. Бутылки пылились у сарая, сваленные в кучу. Иногда, если нам хотелось мороженого, мы сдавали десяток – все равно разницы никто не заметил бы.
В то утро солнце окрасило нежным светом стены сарая, голуби миловались и ворковали на крыше, а Аделаидин кот зевнул и спрыгнул во двор. Он намеревался поохотится. Прищурил глаза, повел носом. Взор Базиля привлек непривычный блеск, кот выгнул спину дугой и зашипел. А потом раздался звук. Нежный и дрожащий сначала, он перерос в бурное стаккато, а кончился металлическим лязгом. Кот вытянулся по струнке, распушил хвост и завыл.
Когда коты собрались уже со всех окрестных дворов и подключились к концерту, мы поняли, что дело плохо. Меня послали на разведку. Естественно, я обнаружил Тошку. Он угнездился на кирпичной стенке за сараем в окружении двух десятков бутылок разного калибра. Некоторые просто стояли на каменной кладке, а некоторые висели, привязанные за горлышко к торчащим из кирпичей прутьям. Тошка бил по бутылкам металлической линейкой – в старину, наверное, такими наказывали учеников в гимназиях. Производимый бутылками звук мне показался отвратительным, но коты думали иначе. Стая за стаей сбегались они из подворотен и скоро заполонили двор. Предводительствовал хором Базиль, чей мощный бас перекрывал баритоны и тенора собратьев.
Аделаида вывалилась из подъезда, попыталась взять своего котика на руки. Базиль зашипел и расцарапал хозяйку.
Тошке сделали строгое внушение и предложили играть на чем-нибудь более безобидном – на балалайке, к примеру. Тошка серьезно кивнул. Сквозь его розовые уши приветливо просвечивало рассветное солнце.
На следующее утро все повторилось. Коты шли стадами. Стоило им заслышать бутылочный зов, как полосатые орды захватывали наш двор и принимались подпевать музыканту. Много позже я читал о крысолове из Гаммельна. Замените крыс на котов – и вы получите нашего Дворжака.

Соседские псы сначала ошалели от радости при виде столь обильной добычи, а потом перепугались. Даже Матрос, здоровенный шнировский водолаз, отказывался выходить на прогулку и гадил прямо в доме. Котами верховодил Базиль, прочно занявший в хоре должность солиста и дирижера одновременно. Он, кажется, даже раздобрел, в походке его появилась необыкновенная важность, а разбойничья рожа стала лосниться. Впрочем, базилевское счастье длилось недолго. Как-то днем, когда мы были в школе, обеспокоенная за любимца Аделаида сдала все Тошкины бутылки. Тошка сиротливо побродил вдоль стены и вроде бы успокоился. Кошачье нашествие прекратилось. Двор вздохнул с облегчением.

На этом бы бутылочная история и кончилась, если бы не друган мой Митька. Митька мечтал о голубях. На нашем дворе, как и на всех дворах, была тогда голубятня. Жили в ней обыкновенные сизари. Проходя мимо голубятни, Митяй каждый раз пренебрежительно оттопыривал губу. Порой он взбирался по шаткой лесенке, будто надеялся, что среди грязнохвостых сизарей затесалась пара кудрявых дутышей или тонкотелый почтовик. Митяй упрашивал отца подарить ему дутыша на день рождения. Митькин папаша каждый раз обещал и потом благополучно забывал о своем обещании. Он дарил сыну машинки. Митька горестно передаривал машинки младшему брату и продолжал мечтать о голубе.
Тошка и думать забыл о бутылках, когда Митяй подкатил к нему со своей идеей. Тошка вообще быстро забывал. В его кладовке валялись бадминтонные ракетки с оборванными струнами, старая домра Вовкиного брата, дюжина дудок, автомобильный клаксон. Тошка играл на чем-нибудь, пока не извлекал из инструмента все возможные звуки, а потом никогда к нему не возвращался. Но у Митяя был план.
Однажды утром я увидел их вдвоем, Митьку и Дворжака. Они волочили в авоське два десятка бутылок. До этого Тошкины затеи меня мало волновали, но Митяй был мои другом – значит, должен был поделиться своей задумкой. Я подошел к ним, когда они втаскивали авоську на крышу сарая: Митька внизу, а Тошка принимал наверху. Я помог невысокому Митьке подпихнуть авоську, а потом спросил:
– Чего это вы? Опять котов приманить хотите? Аделаида тебя прибьет.
– Каких котов? – Митька презрительно сплюнул. Базиля и весь кошачий род он и в грош не ставил. – Коты мне ни к чему. Тошка новую штуку настраивает. Когда настроит, будем голубей приманивать.
– Так они же тут всё загадят! Мама и так ругается, что все белье в голубином дерьме.
– Во чудак! – Митька посмотрел на меня так, будто я был особенно невзрачным сизарем. – Мы ж не всех. Тошка настраивает так, чтобы голубей у куликовских переманить. Знаешь, какие у них там голуби? Я видел, как их Гришка куликовский гонял. Белые, до самой земли кувыркаются. Мне бы только двоих сманить, голубя и голубку, остальных здесь разведу.
Я уважительно вздохнул. Сам бы я до такого не додумался, даром что тоже завидовал куликовским с их роскошной голубятней.
– А мне дашь потом парочку?
Митяй великодушно кивнул. Я полез на сарай помогать Тошке.

Бутылки мы собирали долго. Подключился весь двор: Вовка таскал у отца бутылки из-под портвейна, и даже Шнир приволок одну пузатую, заграничную – из-под ликера. Тошка отбирал тщательно. Простукивал, долго вслушивался в стекольный звон.
Бо´льшую часть бутылок он сразу отдавал Аркаше. Тот очень одобрял наше предприятие, ведь теперь ему самому не надо было таскаться в парк.
Вершиной нашей бутылочной кампании стала Купальская ночь. В городе у нас почему-то принято отмечать Купалу не в июле, а весной – в конце мая. Девки из станкостроительного разводили костер в роще, на берегу реки. Набега´ли и парни из фабричных. Говорят, парочки скакали через костер в чем мать родила, а потом долго шебуршались по прибрежным кустам. Вот в такую ночь Тошка и повел нас к реке. Если честно, мы с Митяем так и не решились подойти ближе и ничего толком не увидели – так, мелькал огонь среди деревьев, девчонки визжали где-то неподалеку. Мы торчали в кустах, и нам было холодно и мокро. А Тошка попер прямо к костру и кинул туда свои бутылки. Утром мы разгребли здоровенное кострище и собрали урожай. Часть бутылок полопалась, а часть расплавилась. Были среди оплавившихся и вовсе странные. Помню, я нашел в еще теплом пепле одну, горлышко которой в точности напоминало морского конька. Горлышко от той бутылки я храню до сих пор.
Наконец настал день Испытания. До этого Тошка уже несколько раз испытывал бутылки, но по одной, по две – на случай, если что-то не сработает и к нам снова нагрянут коты. Результатами он был доволен. Накануне он обещал нам, что голуби точно прилетят. Вечером, после школы, мы собрались у сарая. Митяй где-то добыл хрустальную ножку от бокала и торжественно вручил ее Тошке. Играть надо было на закате, когда куликовская стая возвращалась на голубятню и пролетала над нашим двором. Я не раз с завистью следил за белыми птицами, зажигающими розовые искорки на крыльях. Сегодня они станут нашими. Что делать с куликовскими, когда они обнаружат пропажу, мы еще не придумали.
Тошка залез на крышу, где в два ряда стояли бутылки. Некоторые он поставил на кирпичи, другие прицепил к старой вешалке, которую Вовка приволок с помойки. Низкое солнце било Тошке в спину, бутылки просвечивали зеленью и янтарем, Тошкины уши пылали розовым, а глаза возбужденно сияли. Он набрал полную грудь воздуха и дотронулся бокальной ножкой до бутылки.
Над двором поплыл тонкий, прозрачный звук. Это было похоже на звон капели и на треск лопающихся льдинок, и немного на гудение проводов. Сердце у меня в груди стукнуло, а потом взмыло куда-то в горло и там затрепыхалось. В голове стало легко, звонко, пусто, будто мысли разбежались кто куда, оставляя место для Тошкиной музыки.
Вован прошептал над ухом:
– Думаешь, прилетят?
Я отмахнулся. Кажется, в тот момент мне было плевать на голубей.
Я бы так и стоял, зачарованный, если бы Митька не ткнул меня локтем в бок. Я обернулся. Митька указывал вверх, где в вечереющем небе показалась белая стайка. Они приближались стремительно, отблескивая крыльями, кувыркаясь в воздушных потоках… А потом мы поняли, что это не голуби.

Первый из них неуверенно покружился над двором и уселся на старый тополь. Через секунду собратья его заполонили двор. Они были всюду: на крыше Аделаидиной пристройки, на проводах, на голубятне и даже на кривом столбе. Наверное, должно было потемнеть, ведь стая закрыла солнце. Но стало, наоборот, светлее.
Они были белые, ярко-белые, размером с собаку. У них были плотные тела, покрытые пухом, и большие крылья вроде гусиных. И лица у них были. Не мужские, не женские, грустные лица.
Когда они расселись, первый из прилетевших – тот, что устроился на Аделаидиной крыше, – повел головой, будто прислушиваясь к мелодии. Он переступил по карнизу толстенькими лапами, глянул вниз на Тошку. Тошка играл. Тогда белокрылый поднял голову. Высокий, звенящий и радостный звук слился с Тошкиной музыкой. Белокрылый пел. Он пел в такт Тошкиной игре, и за ним мелодию подхватили остальные. Когда захлопали окна и двери и взрослые высыпали во двор, пели уже все пришельцы.
Старый Аркаша, щурясь, выполз из своего подвала, задрал голову да так и остался стоять. Мой папа судорожно копался в кармане – наверное, искал очки. А Аделаида, адская женщина, уселась на траву посреди двора, всплеснула руками и выдохнула:
– Ой, ангельчики!

Ангелов мы решили никому не показывать. Это была наша тайна, даже взрослые – на что уж болтливый народ – согласились. Мой папа, к примеру, говорил ночью маме на кухне:
– Зачем нам нужны эти сенсации? Ну подумай – налетят сюда репортеры, туристы какие-нибудь из области. Или даже из Москвы. Им же мало смотреть и слушать, им все препарировать надо. Поймают такого и сдадут в институт зоологии на анализы.
– А мы не дадим, – решительно ответила мама.
– Не дадим! – Папа засмеялся и обнял маму. Она взъерошила ему волосы, будто они, родители, были совсем молодыми, чуть старше меня.
Вообще взрослые сильно изменились за те дни. Аркаша бросил пить. Он терпеливо сидел на солнышке, улыбался чему-то и ждал вечера, когда Тошка начнет играть. Папа Митяя стал раньше возвращаться домой и даже починил кухонную дверь. Мои папа и мама перестали ругаться и часто стояли обнявшись, когда думали, что я их не вижу. Так и ангелов слушали – обнявшись, замерев у окна. А когда кошмарная женщина Аделаида однажды выставила на подоконник блюдце с молоком и со смущенной улыбкой сказала: «Они ведь долго летят сюда. Изголодались, поди. Пусть вот молочка попьют», – тогда мы окончательно поняли, что мир изменился. Молоко, впрочем, выпил равнодушный к ангелам Базиль.
Но больше всех переменился Тошкин отец. Нет, он по-прежнему ходил каждое утро на работу, зажав под мышкой портфель. Только голову он держал теперь высоко, не вжимал, как прежде, в плечи и не семенил по-куриному. Однажды утром я подсмотрел, как они шагали вместе с Тошкой. Прежде Дворжак-старший никогда не провожал сына в школу. Мне казалось, Тошкин отец думал, что Тошке стыдно за него перед одноклассниками. А теперь вот они шли вдвоем. Дворжак-старший обнимал сына за плечи, как маленького, и тот совсем не стеснялся. Я бы на его месте уже сквозь землю провалился. Они обогнали меня и остановились в подворотне, у поворота к школе. Проходя мимо, я услышал, как Тошка спрашивает отца:
– Думаешь, мама вернется?
Тот ничего не ответил, только потрепал сына по макушке.
Что еще я помню о том времени? Помню, как приходил священник. Не знаю, откуда он прознал о наших гостях. Мы, мальчишки, удивились приходу батюшки больше, чем ангелам. Нет, теоретически мы знали о существовании Троицыной церкви. Она стояла на самой окраине города, за рекой, рощей и Володиной горкой. Вроде бы там проводились службы, а одна девчонка из класса Соньки-косой, старшей сестры Гирша, даже втайне хвасталась нательным крестиком.
Но в нашем дворе священник был чужим. Он стоял у сарая, лысенький, невысокий, скрыв руки в рукавах сутаны. Стоял и слушал Тошку и ангелов.
Аркаша подобрался к нему сзади, шепнул доверительно:
– Ну? Ангелы, батюшка?
– Птицы, сын мой, конечно, птицы, – как-то слишком торопливо и уверенно ответил святой отец.
Аркаша плюнул в пыль и похромал в свой угол. Священник послушал до конца, а потом ушел – черный, ссутулившийся и маленький.

А в общем, жизнь текла по-прежнему. Мы ходили в школу, взрослые – на работу. Иногда мы гоняли мяч на пустыре дотемна, или убегали в кино, или толкались возле танцплощадки в парке. Гремела музыка, девчонки лузгали семечки, их ноги белели в темноте. Я забывал об ангелах.
В то лето я влюбился. Впервые, по-настоящему. Втюрился по уши в девчонку из Сонькиного класса. В ту самую, с крестиком. Она была на год старше и совсем не обращала на меня внимания. Вечерами, когда в окнах загорался свет, Тошка кончал играть и ангелы улетали, я думал: «Ну какая от них польза? Вот книжные ангелы – им помолишься, и они исполнят твое желание. А этим молись не молись…» Однажды я поймал Светку после школы и рассказал ей об ангелах. Я думал, ей будет интересно – если Гиршева сестра не соврала про крестик. Света фыркнула, обозвала меня вралем и пошла догонять подруг.
Короче, ангелы оказались не столь уж важными. «Жили и без них», как однажды заметил мой отец. В тот вечер ангелы почему-то не прилетели, хотя Тошка забрался на крышу сарая и старательно звенел бутылками. Нам, пацанам, были гораздо важней ежегодные гонки на самокатах. Каждую весну, перед концом учебного года, наша сторона выходила против фабричных. Самокаты мы мастерили сами: воровали из мастерских подшипники, сколачивали доски. Особым шиком считалось покрыть сиденье лаком. В этом году Митяй клятвенно заверил нас, что – кровь из носу – добудет лак. И добыл. Стащил у своего дядьки-краснодеревщика. Мы сидели в сарае и мазали доски темным лаком. Он пах резко и приятно, доски становились гладкими, скользкими на ощупь, хотелось даже их лизнуть. Вообще-то лак на сиденье только мешал, но честь обязывала. Тошка наверху возился с бутылками. Он в гонках участия не принимал.
Самокаты у фабричных обычно выходили лучше. Оно и понятно – и подшипники у них были новенькие, и доски, и старшие им помогали. В этом году Митяй разродился коварным планом. Он вообще был горазд выдумывать всякие каверзы, взять хоть тех же голубей. Когда не получилось приманить их с помощью Тошки – а Тошка наотрез отказался переделывать свой инструмент под голубей, – он взял у фабричного Сеньки голубицу-подманку в обмен на орудийную гильзу и все же разжился парочкой турманов. Куликовские потом долго подстерегали его по дороге в школу, но мы всегда ходили большой компанией. Вот и сейчас Митька придумал, как нам обойти фабричных.
Маршрут всегда был один и тот же – вниз с Володиной горки и до Майского Торжка. Горка звалась Володиной потому, что вроде бы в городок наш приежал погостить у двоюродной тетки сам Володя Ульянов. Гимназист Володя стоял на горке и любовался рекой, почти как на знаменитой картине. Правда это или выдумки, была ли у Ленина тетка в нашем Н-ске или нет, сейчас уже никто не мог сказать с уверенностью. Но горка так и осталась Володиной. А Майский Торжок был обычным базарчиком, где торговали яблоками, арбузами и черешней, а позже, в августе, абрикосами и виноградом. Спуск был крутой, вымощенный брусчаткой и с четырьмя перекрестками на пути. Ехать предстояло мне. Конечно, отчасти я гордился этим, но отчасти и дрейфил. Во-первых, если вы когда-нибудь ездили на самокате по брусчатке, то знаете – дело это не слишком приятное. А во-вторых, если бы мы продули, все шишки обрушились бы на меня. Так что, услышав Митькин план, я тут же согласился. Задумка была такая: мне надо во что бы то ни стало обогнать фабричных на первом перекрестке. Если я успею проскочить первым, в дело вступит резервная бригада. К резервной бригаде отрядили Вовку, как самого из нас симпатичного.
К Вовке девчонки клеились чуть ли не с детсада, причем некоторые были намного старше его. Не удивительно. Все мы были черноволосые, темноглазые и смуглые, скуластые, как татарчата. Один Вовка был светленьким – белокурый, голубоглазый, не пацан, а купидончик с дореволюционной открытки. Вовка получил инструкции от Митяя, полтинник на представительство от меня и хмурый взгляд от Шнира. Вовкиной целью была шнировская старшая сестра, Сонька-косая. Она у нас в школе возглавляла велосипедную секцию и была центральной фигурой в Митькином плане.
Вовка вернулся вечером, как раз к ангелам. Но мы попросили Тошку подождать с представлением и потащили Вована в сарай. Гордо улыбаясь, он сказал, что дело на мази. Вовка пригласил Соньку в парк, угостил там мороженым и ознакомил с нашим планом. Девчонка поломалась для приличия, но за две порции сливочного и обещание прокатить ее на самокате согласилась. Оно и понятно. Фабричные не раз колотили наших парней, когда они вечером гуляли в парке со старшеклассницами. И хотя у косой Соньки парня не было, за подруг она болела. В общем, к дню гонок мы разработали детали операции, и все были готовы. Теперь успех зависел только от меня.

Утром в субботу мы взобрались на Володину горку. Шнир и Митяй тащили самокат, я гордо вышагивал сзади. Фимка Кныш – гонщик от фабричных – и его команда уже поджидали нас наверху. Фимка был старше меня на год и тяжелее. Зато и его приятели были раза в два больше Шнира и Митяя и могли лучше разогнать самокат. Было еще прохладно, солнце вставало из-за реки. Мы начинали ранним утром, до открытия Торжка, а то пришлось бы уворачиваться от ящиков с помидорами и разъяренных теток-торговок. Фимка лениво покосился на наш самокат, хмыкнул презрительно и закурил сигарету. Подошел ко мне, глянул сверху вниз:
– Хочешь курнуть?
Я еще не курил, но мужественно взял сигарету и затянулся. И конечно, раскашлялся. Фимкины приятели заржали. Кныш отобрал окурок и похлопал меня по плечу:
– Буду ждать тебя внизу, курилка.
Я бы с радостью заехал ему в глаз, но сейчас надо было сдерживаться. Так что я только скинул его руку с плеча и пошел к нашему самокату. Моя месть была впереди.
Кто-то из фабричных притащил флажок. Мы выстроили самокаты вдоль прочерченной мелом линии. Я сел, взялся за руль. По маху флажка кнышевские приятели толкнули его самокат, а Шнир и Митяй пихнули меня. Митяй еще успел шепнуть мне в ухо: «До первого перекрестка!» – и я полетел вниз.
Трясло здорово. Я едва удерживался на выкрашенных лаком досках. Самокат грохотал, подшипники выбивали из камней искры. Рядом гремел Кныш. Почти у самого перекрестка мне удалось ловко вильнуть, из-за чего Кныш чуть не влетел в поребрик и должен был затормозить. Я проскочил перекресток. Что было дальше, я не видел. С громом я скатился с горы. На ровном самокат поехал тише, и уже у самого рынка я чуть не врезался в подводу – на таких частники возили в город арбузы. Эта тоже была нагружена зелеными шарами. Лошадь шарахнулась от меня, возница выругался, два арбуза свалились с верха кучи и разбрызгали розовую мякоть по брусчатке. Но я уже был далеко. Я выиграл гонку.
Митяй потом рассказывал, как ругался Кныш, лез с кулаками и требовал второго заезда. Наш план прошел как по ниточке. Когда я срезал Фимку у первого перекрестка, в действие вступил резерв. Десять девчонок-велосипедисток вырулили на дорогу, пересекающую спуск. Их вела торжествующая Сонька. Медленно, степенно прокатили они через перекресток, не обращая внимания на беснующегося Кныша и бегущих с горки фабричных. На радостях мы потом каждой девчонке купили по мороженому. Была среди них и Светка. Теперь, когда я выиграл гонку, она уже не отворачивалась и не фыркала. В общем, победа была намного эффективней ангелов в деле завоевания Светкиного сердца.
Вечером мы пошли в парк большой компанией. Тошка с нами не пошел. Он объявил, что мы смухлевали и такая победа не считается, так что и праздновать нечего. Зато с нами отправились старшеклассники – на случай, если фабричные вздумают нас поймать и отыграться за поражение. Но, как ни странно, никого из Фимкиных приятелей мы в парке не встретили. Митяй объявил, что они уползли в нору и зализывают раны. Девочки потащили нас к танцплощадке, и я пригласил Светку на медленный танец.
…Возвращались мы поздно. Была теплая ночь. С реки тянуло прохладой, в зарослях на берегу заливался коростель. Я держал Светкину руку в своей, и она шла тихо, покорно, будто я был не я, а кто-то взрослый, красивый и сильный. На школьном перекрестке мы разделились. Митька и Шнир пошли домой, а я отправился провожать Светку. Она жила на Куликовке. Поэтому-то я ничего и не увидел. Когда я вернулся, «скорая» уже уехала, взрослые разошлись по домам, и только Аделаида бродила в потемках, плакала и собирала осколки. Я залез к Митьке через окно, и он рассказал мне, что произошло.

Кныш не стал подстерегать нас в парке. Он решил нас поймать в переулке у дома и явился туда с дружками еще засветло. Так он и увидел ангелов. Когда стемнело, ангелы разлетелись, а Тошка пошел домой, Кныш залез на сарай и принялся бить бутылки. Тошка услышал. Отец его еще не вернулся с работы и не мог его остановить. Тошка выбежал во двор. Там его встретили приятели Кныша. Не знаю, как Тошка справился с двумя здоровенными бугаями, но он все же пробился и полез на сарай. На сарае его ждал Кныш. К тому времени уже всполошился весь дом. Взрослые принялись звонить в милицию, моя мама и тетя Рая окатили Кнышевых приятелей водой. Те сбежали. А Кныш с Тошкой дрались на сарае. Катались по битым бутылкам. Я видел потом Тошкины порезы. Их зашивали в больнице, и Тошка еще две недели не ходил в школу, пропустил конец четверти, так что летом ему пришлось пересдавать математику. Когда Митяй и Вовка подоспели Тошке на помощь, всё считай было кончено. Остались только две целые бутылки – та, с горлышком-коньком, и Гиршева, из-под ликера. Потом приехала «скорая», Тошку увезли в больницу, а я пришел домой.
Вот и всё. Нет, мы потом хотели заново собрать бутылки. После того как Тошка вышел из больницы, я отдал ему бутылку с коньком. А он шваркнул ее о землю и убежал к себе. Он вообще перестал играть, Тошка. Когда Аркаша принес ему в подарок губную гармошку – старую, красивую, с перламутром, – Тошка равнодушно повертел ее в руках и вернул старику. Он записался в секцию бокса, а с нами не разговаривал до зимы.
Что потом с нами стало? Мы окончили школу. Митяй удивил всех, поступив в художественную академию. Талантом оказался. Даже какие-то госпремии получал, за границу ездил. Шнир тоже всех удивил, не поступив в консерваторию. Он пошел на мехмат. Вовка подался в сельскохозяйственный. А я, раздолбай, пролетел на экзаменах и загремел в армию. «В Череповцы, – рыдала мать, провожая меня на вокзале. – В Череповцы!»
Вместо Череповцов я отправился в Чехословакию оказывать интернациональную помощь братьям по соцлагерю. Братья по соцлагерю встречали нас то пивом, то булыжниками по танковой броне – в общем, по-всякому было. А Тошку Дворжака там убили. Как могли его убить на этой дурацкой войне, где почти никто из наших не то что не пострадал – даже ни одного выстрела не слышал?! Не понимаю.
Иногда я достаю из ящика со старыми рукописями морского конька, кладу его на стол, так, чтобы солнце просвечивало сквозь зеленое бутылочное стекло, и думаю об ангелах и о Тошке.

Садовник

1. Егорка

Егор смотрел в окно. За окном были узкий колодец двора, четыре серых дома и арка подворотни. Через двор гнали Полетиху. Она бежала, тяжело разбрасывая мокрый снег. Не бежала даже, просто торопливые шаги казались бегом. Гнавшие ее мальчишки улюлюкали. Один нагнулся, скатал снежок. Грязно-серое пятно размазалось по черной драповой спине. Кидать снежки в Полетиху не сложнее, чем в забор, – она широка, огромна и совершенно не умеет уворачиваться. Пацаны говорили, что она такая толстая из-за Образов. Таскает в себе мужа и сына, не Робку, а второго, который с ними в машине был. Серега вроде видел, как она выпускала их у себя на кухне, говорила с ними, чаем поила. Егору не верилось. Полетихина кухня была как раз напротив их окон. Встав коленками на подоконник, можно было разглядеть угол стола и горбатый холодильник. Полетиха всегда пила чай одна. Занавески она не задергивала. Егор удивлялся – почему Робка никогда не пьет чай с матерью? Но никаких Образов там не было, это точно.
В спину Полетихи врезался очередной снежок. Кажется, в этот закатали камень. Женщина споткнулась и мотнула головой, как лошадь, отгоняющая муху. Из подъезда выбежал Роб и потащил мать в дом. Дальше можно было не смотреть. Егор спрыгнул с подоконника и налил стакан молока. Он знал, что сейчас Робка подталкивает мать вверх по лестнице, а та останавливается на каждом пролете и тупо смотрит в мутные окошки. Потом Роб откроет дверь своим ключом, снимет с Полетихи пальто, стряхнет снег. Прошагает на кухню, поставит на плиту чайник. Он выставит на стол три чашки: две большие, синие, и одну поменьше, в золотых цветочках. Нальет чай и уйдет в свою комнату. А Полетиха усядется за стол, вцепится в ручку большой синей чашки да так и застынет. На час, на два. Губы ее будут шевелиться, временами она даже будет улыбаться, кивать, подливать чаю в маленькую чашку, придвигать блюдце с конфетами. И больше никого на кухне не будет.
А ведь еще прошлым летом Егор не раз помогал Робу отвести мать домой. Полетиха работала тогда уборщицей в больнице. И Робку она еще узнавала, и с Егором здоровалась. Чай они пили вместе. Потом Робка церемонно прощался с другом – заходи, мол, еще. Полетиха не выпускала сына гулять вечером. Егор шел за дом, на пустырь между школой и железнодорожной насыпью. Гонял с пацанами мяч, играл в ножички. Через час, когда начинало темнеть, он становился под Робкиным балконом и свистел. Если балконная дверь приоткрывалась, это значило, что Полетиха ушла в свою комнату и Роб скоро спустится во двор.
Они уходили за насыпь, шагали по маслянисто блестящим шпалам – кто пройдет дольше. Иногда за мальчиками увязывались бездомные псы, но Робка умел успокаивать их свистом. За путями, в зарослях пустырника и крапивы, темнел сарай. Когда-то он был частью ремонтных мастерских, по углам валялись искореженные железки, деревянные поперечины, большие ржавые контейнеры. Сквозь дыры в крыше светилось белесое летнее небо. Мальчики усаживались на ящик. То есть Егор усаживался. Роб оставался стоять, а иногда начинал бегать из угла в угол, размахивать руками, и его бледное узкое лицо светилось под стать небу. Он рассказывал Город.

2. Сад

Говорили, что море штормит, а на улицах много пьяных. Говорили, что дамбы могут не выдержать и тогда весь полуостров исчезнет под водой до самого Перешейка. Говорили, что их свозят туда умирать. Говорили о проволоке и собаках, о высоких бетонных стенах, о неустанно рыщущих прожекторах. Много чего говорили на Большой Земле, и все было неправдой.
Единственная железнодорожная ветка заканчивалась на материке, в тридцати километрах от Перешейка. Их везли в город на катере, примерно два рейса в месяц. Обратно катер всегда возвращался пустым. На станции бродили слухи, один чернее другого. Мол, катер – это еще и труповозка, трупы сбрасывают в море, и порой их выносит на берег, на песчаные пляжи. Курортники с белыми животами находят их поутру, и туристический бизнес мало-помалу сходит на нет.
Егор не верил слухам. Когда со станции приезжали за яблоками, он отмалчивался и пожимал плечами. Город его не интересовал. Ему хватало дел в саду. Надо было подвязывать и опрыскивать яблони, разрыхлять спекшуюся от жары землю, смолить крышу дома. Осенью надо было жечь сухие листья, обматывать стволы войлоком. Зимой сад заносило снегом. Где-то невдалеке ворочалось море, но зимой его почти не было слышно, только временами тянуло с берега холодом и солью. Яблони спали. Егор смотрел в окно на безлиственные черные стволы, пек яблоки в печке, пил привезенный с материка самогон и ходил в сарай проверять инвентарь. К середине зимы дорожку к сараю засыпа´ло, и тогда Егор вооружался лопатой и разгребал снег.
Вдоволь наскитавшись по общагам, казармам, деревенским клубам и гостиницам, Егор радовался одиночеству и теплу. После двух лет в армии и пяти в сельскохозяйственном выяснилось, что профессия агротехника мало кому сейчас нужна. Колхозы распались, фермерам хватало собственных цепких знаний о том, что растет и движется. На исходе трех лет чересполосицы и бесталанных мыканий по совхозам-кооперативам этот сад казался почти раем. Почти – потому что в штормовые октябрьские ночи шум листьев был настойчив и протяжен, что-то металось среди ветвей, что-то хотело вырваться наружу. Егор закрывал ставни и разжигал огонь в печи.
Ему не объясняли, зачем нужна эта работа, для чего узкое горло Перешейка сдавлено яблоневым садом. Но в такие ночи он догадывался, он почти понимал. Деревья шептали, их тени скрещивались на голой земле. Черная решетка, не пропускающая чужих.
Говорили, что деревья в саду – живые. Будто бы прислушиваются они к человеческим шагам и умеют отличать живое от нежити, людей от Образов. Говорили, что после смерти хозяина Образы держатся еще несколько дней. Говорили, что они могут покинуть город, добраться до станции, может, и дальше. Но Егор знал – или ему казалось, – ничто не выйдет из тени яблонь, не просочится под жадными корнями, не проскользнет между голых стволов. Рассеется мороком, утянется внутрь, как земные соки. Яблони сулили безопасность, и все же порой Егору чудилось, что его окружают могильщики.

3. Город

– Ганеша – это слон такой, белый-белый. Он живет в городском зверинце, но его там не заперли, он сам пришел. Он просто состарился и ушел жить в зверинец. А раньше он возил на себе Зимнего Герцога. Герцог запахивался в мантию, меховую, сшитую из шкур снежных лис. Он ехал по городским улицам, а когда приближался к воротам, Ганеша трубил, чтобы стражники знали – едет Герцог, надо ворота открывать.
Егорка слушал разинув рот. Откуда у Робки в голове все это берется? Ведь ниоткуда же, из ничего. В лагере пацаны тоже сочиняли разные истории, но у Роба все получалось по-другому. Сидя на ржавом кожухе от мотора, подтянув колени к подбородку, Егор видел ясно: вот он, Город. Даже нарисованные мелом на стенах карты не были нужны. Вон дворец Герцога, ледяной, снежный – так и сверкает на солнце. Он простоял две тысячи лет, только покрылся мелкими трещинками после того, как ушел Герцог. Ниже зеленеет городской сад, над ним летают крылатые пони. Это те самые понурые пони, которые катают малышню в Зареченском парке, только в Городе у них вырастают крылья. На самом большом пони сидит Остраг, великий поэт, он играет на гитаре, срывает цветки лип и кидает их вниз молоденьким горожанкам. За липами сереет здание архива. Там живет Бумагель, старый архивариус. Он собирает все документы, все летописи и письма и подшивает их в толстые папки, а потом складывает папки на полки. Папки обгрызают архивные мыши, и надо следить, чтобы они не съели чего-нибудь важного. Работа не слишком-то интересная. По мнению Егора, быть гвардейцем или поэтом намного лучше. Однажды он так и сказал Робке, но тот в ответ возмущенно фыркнул: «Как ты не понимаешь? Это же самое главное! Без Бумагеля всю историю Города давно съели бы мыши, что б я тебе тогда рассказывал?»
А за архивом и набережной шумит, бьется о длинный волнорез самое синее море, в нем рыщут пиратские каравеллы. Их командир Адмирал Биг-Май хочет взять Город штурмом. Только где ему! Стоит кораблям подплыть ближе к пирсу, как лед сковывает залив – это охранное заклятье, оставленное Герцогом. Пиратам приходится дробить лед копьями и кортиками, чтобы выбраться из плена. Иногда горожане захватывают фелюгу или даже фрегат, но сам Биг-Май неуловим.
Опасней кочевники на мохнатых лошадках – их орды порой приносит горячий восточный ветер, и тогда горожане взбираются на стены и кидают в кочевников Слова Тумана и Полуденное Марево. А тетка Августина из гостиницы «У трех слонов» швыряется горшками с фикусами.
– Конечно, при Герцоге кочевники и носа не совали под стены. Но с тех пор как он ушел, атаки участились. Моим гвардейцам тяжело приходится, ведь и у кочевников есть свои колдуны. Они рассеивают туман, и тогда нападающие бросаются на стены. Но мы пока держимся.
Робка жил в Городе. Только там он звался Роб Роем Бесстрашным, начальником Герцогской гвардии, наместником самого Герцога.
– Понимаешь, Герцог ушел давным-давно. Говорят, он вернется в час самого сурового испытания, когда никто другой не сможет нас спасти.
История Герцога здорово напоминала легенду о короле Артуре и сказочном острове Авалоне, но Егор молчал, полностью захваченный рассказом.
…Конечно, он не раз спрашивал Робку, не видел ли тот в Городе его, Егора. Робка качал головой:
– Понимаешь, странное дело. Ты там точно есть. Ты свой, иначе фиг бы я тебе все это рассказал. Вот только кто ты?..
Когда Роб начинал новую историю, Егорка всегда надеялся, что в ней наконец-то обнаружатся следы того, другого Егора. И пару раз казалось – вот оно, вот! Но Робка с сомнением качал головой, хмурился и выносил после недолгого раздумья приговор: нет, это не ты. Егор обижался. Один раз даже поссорился с другом – это когда он рассказал о Венде Великолепном, капитане шхуны «Ласточка». Егору так захотелось стать этим бесшабашным и удачливым пиратом, что даже в боку закололо. Но Роб подумал и снова сказал: «Нет!» Егор ему чуть в ухо не заехал. Потом помирились, конечно. Лето было длинным, наполненным скрипом цикад и вечерней сыростью, и у них еще было полно времени, чтобы найти Егора.
…В тот день они возвращались, как обычно. У Робки побаливало горло – перекупался в Немойке. Сам Егор плавал плохо и в воду залезал разве что по пояс.
Они уже подходили к дому, когда от палисадника отделились три тени. Чиркнула спичка, осветила длинное Серегино лицо. Стоящий у него за плечом оказался Утюгом. Третьего Егор не знал.
– Прогуливаешься?
Серега обращался к Егору, будто не замечая Робки. И Егор сразу вспомнил, что Серегин отец работает в психиатрической и что Серега не раз подходил к нему, Егору, на переменках и расспрашивал о Робке. Роб учился в другой школе, но все равно Серега и компания часто подстерегали его во дворе и закидывали камнями. Кричали: «Заразный! Заразный!» И еще всякое, о Робкиной матери.
Егор поежился. Драться не хотелось – Сергей был выше его на полголовы, а двое других и подавно. Драться не хотелось, но похоже, придется. Он оглянулся на Робку. Тот смотрел спокойно, внимательно. Так смотрел, наверное, Роб Рой Бесстрашный на орды степных кочевников.
Серега шагнул вперед, взял Егора за локоть. То т дернулся. Сергей не отпускал.
– Идем, поговорить надо.
Егор покосился на Робку. Сергей заметил, усмехнулся:
– Идем. Ничего с дружком твоим не сделают. Правда, ребята?
Те закивали. И Егор пошел. Пошел, оглядываясь, как бы извиняясь взглядом. Так и запомнил – Робка, бледный, маленький, и стоящие напротив него двое верзил.
Сергей завел Егора за дом, усадил на врытую в землю шину. Наклонился, придвинул лицо. И сказал серьезно и тихо – вот уж чего не ожидал Егор, так это серьезного и тихого голоса:
– Послушай. Второй раз повторять не буду. Робка твой – заразный, понял? И мать его заразная. Они заразились этими, как их… Образами. Такая болезнь. Ее недавно открыли, отец мне говорил. Сначала видишь то, чего нет, а потом мозг сгнивает. Начисто. Только умираешь не сразу, сперва тебя увозят в место такое. В специальное место. И там изучают. А ты сидишь, писаешься, слюни пускаешь, а вокруг доктора и военные – в противогазах. А потом, когда ты им уже не нужен, сжигают тебя в печи. Понял, нет? Так вот – их скоро заберут. И Полетиху, и хмыря этого. Отец говорил, и тебя забрать могут, но я его упросил пока не трогать. Он у них там главный, понял? Сказал: ладно, похоже, у Егора, у тебя то есть, иммунитет. Потому что ты еще не заразился. Но велел мне за тобой наблюдать. Понял? И к Полетихе не пускать. Так что ты сиди и не ры…
Конечно, Егор рыпнулся. И конечно, Серега брезгливо съездил ему по зубам – так, для острастки, вполсилы. Егорка упал лицом в песок. А за домом вскрикнул Робка. Крикнул один только раз и замолчал.
…Робку забрали через полгода, на исходе зимы. Полетиха к тому времени уже умерла. Егору до самого конца не хотелось верить, что Город на синем морском побережье был всего лишь признаком болезни.
А Образов Егор так и не увидел. Приятели рассказывали жуткие байки: идешь по улице, вроде на ней пять человек, а вроде и двадцать. И не все из них люди. Егор только плечами пожимал. Ему говорили – везунчик, у тебя ж иммунитет, полная нечувствительность. Егор не радовался своему везению. Если бы знал – остался бы с Робкой до конца и дослушал про Город.

4. Возвращение

Ствол яблони треснул. Еще ночью Егор услышал этот сухой треск, но вышел проверить только утром. Вроде и мороз не сильный. Однако дерево погибло. Егор обошел яблоню кругом, утаптывая снег. Снял перчатку, провел рукой по обледеневшей коре. Можно оставить до весны, но лучше срубить сейчас, хотя в печку отсыревший ствол пойдет вряд ли. Егор вздохнул и побрел к дому за топором.
Когда он вернулся, под яблоней кто-то сидел. От неожиданности Егор выпустил топор, и тот мягко шлепнулся в снег. Сидящий под яблоней вздрогнул, на минуту оторвался от своего занятия и недовольно оглядел Егора. Гость был стар, лыс, а точнее, плешив – розовое темечко сквозило, по бокам топорщился седой волос. Человек был одет в старинный камзол, основательно потертый на локтях. Сидел, подвернув под себя ноги, и на коленях его высилась гора папок. Он развязывал папки, перекладывал документы – но, приглядевшись, Егор понял, что бумаги рассыпаются в прах в руках старика.
– Мышь, – бормотал тот, подхватывая клочки старательно и бесцельно. – Мышь все поела, проклятая, все сожрала.
Сердце Егора стукнуло и скакнуло к горлу. На мгновение сад крутнулся, подставив белые снежные бока, но Егор удержался на ногах. Он шагнул к старику:
– Архивная мышь?
Бумагель закивал:
– Всё съела, гадина, ничего не пощадила.
Егор сглотнул. Он видел невозможное. После десятков проверок и медкомиссий… Справка валялась где-то в дровяном шкафу, но содержимое ее Егор хорошо помнил – стопроцентный иммунитет. Откуда же взялся в зимнем саду Бумагель? Почему не тронули его яблони?
Не успел Егор это подумать, как из-под снега протянулся тонкий корешок. Нежно, робко притронулся корень к упавшей папке – и та исчезла. Не рассыпалась, а именно исчезла, будто и не было ее никогда. А корешок уже тянулся дальше, к голеням архивариуса, обтянутым старыми гетрами.
Егор и сам не заметил, как схватил Бумагеля за плечо и отшвырнул прочь, а потом наступил на корень и топтал его, топтал, пока тот не втянулся обратно в землю. Когда Егор оглянулся, старик невозмутимо собирал в папку рассыпавшиеся листки.
Егор шагнул к архивариусу, присел рядом, ощущая слабый запах плесени от камзола и папок с бумагами. Плечо архивариуса было твердым на ощупь и теплым. Обычный рассеянный пенсионер нес документы в собес… Егор понял, что его руки дрожат.
– Скажи… – Голос дрожал еще сильнее, чем руки. – Скажи, что случилось с Роб Роем Бесстрашным?
Старик горестно покачал головой:
– Роб Рой умер. Все они умерли. Роб Рой говорил – береги бумаги, в них наша история, без них мы исчезнем. А я не сберег вот… – Он развязал следующую папку, и на снег посыпалась бумажная труха. – И они исчезли. – Бумагель поднял на Егора слезящиеся глаза.
– Что случилось с Городом? – Егор ощутил, как его голос истерически взвинчивается. – Отчего…
Он хотел спросить, отчего погиб Город, но так и не спросил. Он понял. Пятнадцать лет. Пятнадцать или даже больше. Как Роб протянул эти пятнадцать лет там, в месте, куда свозят умирать? Пятнадцать лет Робка – Роб Рой, верный страж Города – пытался сохранить море, и серый волнорез, и фонтаны городского парка, и архивы Бумагеля, и даже оплывающую громаду Герцогского дворца. Пятнадцать лет… Надеялся ли он, что легендарный правитель в последний миг придет ему на помощь? Или все забыл, и за вытекающей изо рта кашей – или что они там едят? – лишь изредка мелькали всполохи: дерево, улица, дом…
Егору стало страшно. Он вскочил. Яблони, казалось, надвинулись, зашептали угрожающе. Надо бежать, надо дать яблоням закончить свое дело – ведь, если Бумагель сидит здесь, значит, нет у Егора никакого иммунитета. Он заразится, сойдет с ума, и его увезут туда…
…туда, где умирают. Где умер Робка, и теперь никогда не узнать – кем же был Егор в Городе. А история рассыпается ворохом трухи, и вот новый корешок уже тянется к Бумагелю. Вот он впивается в оставшуюся папку, а та медлит, не спешит исчезнуть – может, что-то особо важное заключено в ней, самое важное для Города. Егор протянул руку…
…и с рассыпающейся страницы, будто нарочно, глянула гравюра – белый слон. Увенчанный герцогским паланкином белый слон. И тогда Егор…

…Он завернул за дом, хлюпая носом, вытирая рукавом сопли и кровь – Серега все же не подрассчитал, и теперь по губам текло. 
Робка сидел на земле. Сидел, недоумевающе и счастливо улыбался. Увидев Егора, он помахал рукой и с трудом начал подниматься. 
– Их прогнал Ганеша, представляешь? – Робкин голос был уверен и звóнок.  – Ганеша примчался мне на помощь, и на спине его сидел ты! Только ты был взрослый. На тебе была шуба из снежных лис, а в руке копье. И следом спешила вся моя гвардия! 

Гимн уходящим

В маленьком садике у входа в храм цвели хризантемы, возвещая наступление осени.
Служитель Киган, облаченный в традиционный желтый шелк – цвет времени, цвет увядания, цвет былого солнца, – доброжелательно улыбнулся Дайдзиро:
– Так вы хотите закончить произведение великого Акиры? Смелое начинание. Мы все были крайне огорчены, когда его последняя си-майнэ осталась незавершенной.
Дайдзиро едва сдержал недовольную гримасу. Как будто этот остролицый временщик и его собратья не знают, отчего мистерия осталась незаконченной! Как будто в том нет их вины… Впрочем, привитые в детстве манеры победили. Принц вежливо и безразлично кивнул:
– Мне и вправду хотелось бы закончить начатое сэнсэем.
– Ах да, – улыбка служителя стала еще тоньше, – ведь вы, если не ошибаюсь, сопровождали благородного господина Акиру Бисямона в его последних странствиях?
– Не ошибаетесь, – процедил Дайдзиро сквозь стиснутые зубы.
Юноша почувствовал, что еще немного – и он схватит желторясого за грудки и хорошенько тряхнет. Почувствовал это, видимо, и служитель, потому что грациозно повел рукой в сторону инкрустированного перламутром экрана:
– В таком случае, лишние слова ни к чему. Процедура вам знакома. Осмелюсь лишь напомнить, что от точности и правдивости ответов зависит и действие ори…
Принц нетерпеливо отмахнулся и прошествовал за ширму. Рисунок на темной панели одновременно раздражал и притягивал: Киган-ори, бледная Госпожа Волны, неслась навстречу холодной и тусклой луне. Луна, призывающая приливы, заставляющая подняться из глубины слепых диковинных рыб, луна, манящая живых и мертвых, особенно – мертвых.
Дайдзиро не боялся призраков. Его брат, Господин Наследник, был старше на три года и все же во время их общих уроков вздрагивал при каждом порыве восточного ветра. Восточный ветер нес запах белых ирисов со старого дворцового кладбища. Сам Дайдзиро в детстве не раз потешался над его высочеством братом, перекладывая страницы учебников рисунками Хиросумы или зловещими строками Такасино Акихито. Эти двое так и норовили поведать миру о кладбищенских ведьмах и демонах и о заблудших душах, подстерегавших одиноких прохожих в поздний час на лесной дороге. Духу полагался желтый фонарик, чей помаргивающий свет вполне мог завести доверчивого путника в могилу. Сам Дайдзиро, сбежав от нянек, долгие ночи проводил на кладбище, среди белых огоньков могильных ирисов и высокой травы. Одежда его насквозь промокала от росы, но увидеть хотя бы одного завалящего духа так и не удалось.
Принц улыбнулся былому и приблизился к небольшому фонтанчику. Зеленоватая вода оставила на дне бассейна темную накипь, наросты, миниатюрные сталагмиты. К воде склонилась старая ива, чья морщинистая кора помнила прикосновения тысяч рук. Юноше неожиданно захотелось прижаться лбом к старому дереву, как в детстве желалось – но было совершенно невозможно – прижаться к кимоно Госпожи Матери. Вместо объятия Дайдзиро оторвал узкий листок, растер между пальцами, поднес к носу – и с облаком едва ощутимого запаха всплыл первый вопрос.
«Что ты любишь больше всего?»
На глаза принца чуть не навернулись слезы, хотя это было бы совершенно постыдно. Дайдзиро упрямо мотнул головой, заставляя грусть опуститься туда, где ей самое место, – на дно души, на самое потаенное дно. Однако грусть не желала подчиняться и болталась мутноватой взвесью. Юноша вспомнил, как о вопросах рассказывал учитель.
«Они просты, – говорил Акира, – просты, как первые слова, произнесенные ребенком. А ответить на них сложнее всего. Что тебе дороже всего на свете? Если задумаешься – непременно потеряешься и уйдешь ни с чем, поэтому отвечай не раздумывая».
«А что ответили вы, сэнсэй?»
Мастер улыбнулся: «Для меня это оказалось легко. Смех моей матери, когда она купала меня, маленького, и брызгала с ладони водой. Воспоминание об этом смехе. Единственное, что я сохранил от нее, понимаешь, Дайдзи? Мне многое дорого – и вот это небо, и черствая лепешка, которой поделится пастух в горах, и запах моей женщины, и моя музыка. Многое, очень многое – но есть одно, с чем я никогда не соглашусь расстаться». Сэнсэй поражал Дайдзиро своей прямотой, которая в первые месяцы знакомства казалась даже нарочитой. Так пристало говорить простолюдину, сыну рыбака, но никак не племяннику Министра Правой руки, восьмому в ряду наследников престола. И лишь потом, когда учитель после долгих уговоров согласился взять юношу с собой в свои ори – в ори Первого Солнца, где все было проще, даже льющийся с неба желтый свет… Где люди часто входили в комнаты учителя, не стучась – да и не было у них времени на стук и на церемонии, а порой и комнат не было – комнатушки, сараи, подвальные конуры, палатка на склоне холма, землянка, в которой со стен капало и лежанку заменял прорытый в стене уступ… И учитель встречал входящих улыбкой или резким кивком, протягивал им кружку чая, говорил о нужном быстрыми, отрывистыми фразами… Как же Дайдзиро завидовал ему тогда!
А сейчас, если бывший ученик правильно сумеет ответить на вопросы, ему и самому предстоит путешествие. В одиночку. На самую грань отчаяния. Потому что только там, в горячке боя, в безнадежности, прижавшись спиной к камням последнего укрепления, – только там и только там он сумеет закончить мистерию великого мастера.
«Что ты любишь больше всего?»
Дайдзиро снова растер листок между ладоней. Он боготворил своего учителя, его музыку, его стихи, созданную им живую ткань си-майнэ. Он любит небо, перечеркнутое журавлиными стаями, хруст молодого ледка под каблуком, изморось на ветвях, темноту комнат, шорох, смех, скрип, дыхание. Он любит Мисаки… Любит ли?
Их последняя встреча обернулась ссорой, а потом примирением, и каким примирением!..

Фрейлина вдовствующей императрицы, Фудзимаруно Мисаки не блистала красотой и была на пять лет старше принца. Ее холодное набеленное личико вечно пряталось за темными пластинками веера, и лишь иногда быстрый взгляд из-за изображенной на веере пары танцующих журавлей обжигал собравшихся мужчин. Репутация госпожи Мисаки при дворе была не из лучших. Завистницы шипели ей вслед, более высокородные красавицы презрительно улыбались. Мисаки сочиняла стихи. Писала и прозу. Ночью по коридору, ведущему в покои фрейлины, скользили тени. В ее маленьком садике росла махровая пушистая сирень, и всё в комнатах госпожи Фудзимару обволакивал запах сирени, приторный и чуть маслянистый. Запах задерживался на одежде, лип к рукам. Ее ори тоже пахла сиренью и была чуть слаще, чем хотелось бы Дайдзиро, – та последняя капля сладости, которая дает горечь в послевкусии. Его собственная ори была янтарно-оранжевой и имела вкус горного меда, меда, настоявшегося в кувшине, меда гречишного, который, как известно, темнее и горше липового или цветочного.
Когда Дайдзиро, оставив оружие у порога – неспокойные времена даже по дворцу заставляли ходить с катаной и вакидзаси, – шагнул за расписанную журавлями ширму, Мисаки сидела на циновке и водила по листку рисовой бумаги кисточкой. Давно забытое искусство каллиграфии. Когда-то, в Первом Мире, женщинам не полагалось быть сведущими в искусстве начертания иероглифов, но все меняется – и сейчас кисточку в тушь обмакивали разве что соскучившиеся от безделья фрейлины старой императрицы. В Малом дворце, куда время от времени наведывалась веселая свита молодой принцессы, развлечения были куда более шумными и изысканными.
Мисаки подняла тонкое личико, гневно сверкнула глазами, и Дайдзиро сразу понял, что любовница не в настроении. Он даже заподозрил было, что у женщины нечистые дни, когда ори замутняется течением отработавшей свое крови, но дело, как выяснилось, заключалось вовсе не в самочувствии госпожи Фудзимару.
– Ты действительно решил последовать за Акирой?
Принц присел на циновку, расправил кимоно и вздохнул. Мисаки не одобряла его увлечения си-майнэ, а уж тем более его намерения закончить последнюю мистерию сэнсэя.
– Вряд ли мне удастся последовать за учителем. Его ори закрылась, когда он отказался вернуться. Я лишь хочу создать похожую ситуацию – безнадежный бой, дело правое, но заведомо проигрышное.
Мисаки свела аккуратно выщипанные брови к переносице.
– Ты хочешь проиграть?
– Я должен следовать духу первой части. Сэнсэй пытался выразить красоту отчаяния, благородство поражения.
Губы женщины презрительно скривились.
– Не вижу ничего благородного в поражении. – Она раздраженно отбросила кисточку, и та отлетела в угол, оставив на циновке несколько темных капель. – Я не понимала и не понимаю вашего восхищения Акирой Бисямоном, ваше высочество, – процедила Мисаки.
Когда она переходила на формальное обращение, дело пахло крупной ссорой.
– Учитель был гением.
– Гением – возможно. Но он был слабым человеком и привил вам эту слабость, как ведьмы прививают росток омелы к чужому ори и питаются за счет погибающей жизни.
– С каких это пор вы уверовали в ведьм, луноликая? – осведомился Дайдзиро.
– Не переводите разговор на другую тему, – нетерпеливо перебила любовница. – Я давно хотела вам сказать… Я видела, как вас огорчило решение Акиры остаться в ори. Однако, по моему разумению, там ему самое место. Ваше же место здесь, у престола, который столь шаток…
– Я всего лишь второй в ряду наследования, и его высочество брат не жалуется на здоровье.
– Я просила вас не перебивать! – Она стукнула кулачком о циновку с неожиданной и пугающей силой.
Чернильница подпрыгнула, и Дайдзиро с удивлением уставился на побелевшие от напряжения костяшки пальцев возлюбленной. Принц давно уже понял, что Мисаки – отнюдь не легкий стрекозиный блеск, не хрупкий цветок сливы, который дрожит и вянет от прикосновения даже самых ласковых солнечных лучей. Короче, совсем не то, за что она пыталась себя выдать. И все же подобной вспышки ничто не предвещало.
– Я говорю вам, – прошипела фрейлина, – Акира был или дураком, или трусом, или и тем и другим. Он стоял близко к трону, и у него был талант, великий талант. Вы даже не в состоянии понять, насколько огромный. Женщин не допускают на мистерии, но я сумею пройти туда, куда мне надо. Я стояла на галерее, я слушала его «Оду Первому Солнцу», я видела, как из пустоты возникают огни. Такие же огни он мог зажечь в сердцах тех, кто прислушивался к его словам – например, в вашем. Однако господин Акира предпочел тешиться пустыми иллюзиями, играть в чужие жизни…
– Вы не понимаете! – Сейчас раздражение охватило уже Дайдзиро. Пишет эта холеная куколка стихи или нет, женщине не осознать всего величия творимого учителем чуда.
– Чего же я не понимаю? – с усмешкой спросила Мисаки, чуть заломив левую бровь.
Дайдзиро неожиданно загорелся странным желанием – схватить женщину за горло и основательно придушить, чтобы язвительное выражение на фарфоровом личике сменилось гримасой ужаса. Он глубоко вдохнул и призвал на помощь ори.
– Вы не понимаете того, что для ушедшего в Киган-ори все происходящее там – отнюдь не иллюзия. Мы действительно проживаем эти чужие жизни. И Акира выбрал самое трудное. Вечный бой и вечное поражение, борьба на границе невозможного… Как же вам объяснить? Вы видели когда-нибудь поединок икэсугиру?
Мисаки передернула плечами:
– Отвратительное зрелище.
– Вот поэтому вам и невозможно объяснить разницу между глупостью и величием. Икэсугиру, умершие и продолжающие вечно сражаться, вкладывающие всё в каждый бой, потому что любой поединок для них – последний. Потому что они дерутся уже за границей смерти… Когда я был с учителем в его ори, меня часто охватывало похожее ощущение.
Женщина хмыкнула:
– Это легко объяснить, и, увы, мой друг, в этом нет никакого величия и благородства. Все войны, в которых вы там участвовали, все эти отряды сопротивления, которые вашему учителю угодно было возглавить, – все давно уже проиграно. Настолько давно, что даже следа от полей сражений не осталось. Проживать чужую жизнь, проигрывать чужие битвы – это, поверьте мне, совсем не сложно и не требует ни особенного ума, ни чести…
– Вот поэтому он и остался! – воскликнул Дайдзиро в крайней ярости. – Потому что ему надоело ощущать тот мир чужим. Потому что он чувствовал, как это нечестно – каждый раз возвращаться сюда и сочинять великую музыку, когда его соратники, те, кто делил с ним хлеб и готов был прикрыть его от вражеских пуль, остаются там и погибают. Потому что, как бы ни были прекрасны его творения, сэнсэй чувствовал, что это упоение чужой печалью, использование ее для создания шедевров – паразитизм. И он решил сделать Первый Мир навеки своим…
– Это он вам так сказал? – снова с выводящим из себя высокомерием перебила Мисаки.
– Акира не объяснил своего решения. Просто отказался идти со мной… – Дайдзиро болезненно поморщился, отгоняя воспоминание: маленькая комнатка с неровно выбеленными стенами, шелушащимися известкой. Недалеко, шагах в ста, гомонил портовый рынок, торговки рыбой перекрикивались и ссорились, чалились шаланды. Над горизонтом вставала пыльная стена, предвещая ранний сирокко, и зло и коротко билось о причалы желтое море.
У учителя совсем не было времени, к нему то и дело вбегали какие-то бородатые люди с депешами. На сапоги курьеров налипла пыль, от них несло по´том, глухим и гнилым запахом болотища, где расположились лагерем отряды… Новые люди спускались с гор, и всех их надо было накормить, одеть, обуть, кое-кого и лечить – в этом году на побережье свирепствовала желтая лихорадка. Раздать оружие, хоть как-то обучить, прежде чем они погрузятся на баркасы и фелюги и поплывут – навстречу собственной смерти, всегда и неизменно собственной смерти. Смерть пахла болотом и лихорадкой, по´том и пылью. Учитель раздавал приказания, подписывал бумаги, то и дело инспектировал лагеря и верфи, и у него совершенно не было времени на вконец отчаявшегося и запутавшегося ученика. И когда пришли первые известия о приближении вражеского флота, Дайдзиро собрался с духом и сказал: «Нам пора назад». Слова чужого и в то же время более близкого, чем родной, языка, перекатывались в глотке шершавыми камешками. Нам пора назад, пора оставить этот мир смерти, предоставить его собственной судьбе, вернуть законным хозяевам позаимствованные на время тела – гибель поджидала хозяев за углом, за той немощеной улочкой, за тем двором с полощущимся на веревках бельем. Пора назад, пора закончить мистерию, чтобы стоящий на галерее Император и его свита смогли наконец усладить сердца невиданной гармонией, чтобы (и это тоже была причина, но Дайдзиро стыдился признаться в ней и самому себе) Господин Отец понял, что младший сын вырос не таким бездельником, как старший.
Акира, услышав (не с первого и не со второго раза) голос принца, поднял голову от бумаг, и юноша отшатнулся в ужасе. В глазах учителя стояла та же самая смерть. Глаза опустели до дна, до тех маленьких черных колодцев, сквозь которые глядит в мир душа. Тяжелое, отекшее от долгой бессонницы и напряжения лицо, прорезанное глубокими морщинами, желтый лоб, лихорадочный румянец на скулах, трехдневная щетина… Да Акира ли Бисямон перед ним?
Сидящий за столом провел ладонями по лицу, будто сдирая паутину усталости, и взгляд его прояснился.
«Ты уходи, Дайдзи, – сказал он. – Уходи, тут сейчас такое начнется… Я остаюсь».
«Но…»
«Вот что. Я хотел тебе сказать, уже давно собирался и всё забывал. Ты знаешь, у нас с господином Моносумато не слишком приятельские отношения. Он считает меня эдаким декадентом, выродившимся аристократиком, играющим то ли в детские, то ли в преступные игры. Я, со своей стороны, нахожу его крайне неприятным человеком, в высшей степени способным на любую подлость. Тем не менее мне жаль, что нам так и не удалось как следует поговорить. Мне кажется, мы сумели бы найти общие точки. Он видел куда больше любого из нас. Он разбирается в политике варваров… – Тут учитель оборвал самого себя и улыбнулся невеселой улыбкой. – Видишь, Дайдзи, как сильны вколоченные с детства предрассудки? Я называю межпланетников варварами и гайдзинами, а в сущности, они намного более могущественная и развитая цивилизация, чем мы».
«Развитая?! Да они все как один торгаши и убийцы…»
«Во-первых, наверняка не все. Во-вторых, мы сами себя убедили в их порочности, чтобы оправдать свой выбор. Утраченное наследство, упущенные возможности, тысячи лет застоя… Ах, Дайдзи, каким облегчением для меня было окунуться в ори Первого Мира, где люди жили – живут – по-настоящему! Каким облегчением и каким сладким ядом. Я пристрастился к нему, я уже покойник. Все, что я могу сделать, – это умереть, сохранив хоть какое-то подобие достоинства. Но ты молод, ты еще не отравлен. Поговори с Хайдэки. Он груб, он мелочен и хитер, но он видел в сотни раз больше, чем любой из нас. Он не боится мира. Напротив, мир боится его».
«Я не боюсь…»
«А вот я боюсь. У Моносумато-но Хайдэки железная хватка. И он очень обижен на нас, в особенности – на твоего отца. Из мести, из соображений выгоды или даже из более чистых побуждений – я не думаю, что он испорчен окончательно, – но он попытается втащить нас в Конфедерацию. Хитростью – таково будет его первое побуждение. Или, если понадобится, силой».
«Вы правы, учитель! – воскликнул Дайдзиро, вскакивая со стула. – Я должен вернуться и сообщить о готовящемся заговоре…»
«Не петушись, – улыбнулся Акира. – Я ничего не знаю наверняка, это только предположения. Поэтому и прошу тебя – поговори с Моносумато. Выясни, чего он хочет. Твой брат топит страх и тоску в вине, твой отец отворачивается, мотивируя свое бездействие презрением к выродку. Между тем выродок стоит пятым в очереди на престол. В сущности, ему достаточно лишь убрать четверых, и он сможет творить, что захочет, на вполне законных основаниях».
«Его вычеркнули из списка наследников…»
Сэнсэй покачал головой: «Ничто, написанное на бумаге, не является необратимым. – Будто в доказательство, он смял в кулаке лежащий перед ним листок. – Даже если ты не видишь того, что вижу сейчас я… а почему-то отсюда, с расстояния в девять тысячелетий, я вижу особенно ясно… выполни мою просьбу. Один разговор. Большего я не требую. – Он тяжело, сгорбившись, поднялся из-за стола – и все же в последний момент сумел расправить плечи, словно подставляя их под давно ожидаемую ношу».
Таким его и запомнил Дайдзиро. И еще запомнил, что в глазах учителя больше не было обреченности. Был выбор, так похожий на отсутствие надежды и так отличающийся – как отличаются небо и его отражение в пыльном стекле…
– Он не объяснил мне, – повторил Дайдзиро, осознавая, что произносит ложь.
Мисаки сложила маленькие ручки на коленях и склонила к плечу голову со сложной придворной прической. Ее кимоно с традиционным журавлиным узором было бледно-лиловым. Махровая сирень, сиреневое ори, сладость и горькое послевкусие, благовонное масло, огонек в светильнике и темнота по углам.
– Это очень просто, – четко сказала женщина. – Он испугался. Ты знаешь…
«Снова «ты», – подумал принц, – вот и начались игры в интимность».
– …ты знаешь, что Бисямон терпеть не мог Хайдэки и боялся его как огня? – Женщина замолчала и впервые посмотрела на любовника прямо. Черные, подведенные краской глаза блестели выжидательно и тревожно.
«Она что-то хочет узнать, выпытать, только вот что? Что?!»
– Я знаю, что между ними не было дружбы.
Мисаки фыркнула, как кошка, и всплеснула ладошками:
– Дружбы?! Дружбы? О чем ты говоришь, Дайдзи? Хайдэки пятый в ряду наследования и рвется к трону с первой же минуты, как сошел с гайдзинского корабля. Не из жажды власти, не для себя – он хочет перемен. Он видит, что мы загниваем, что наша жизнь неестественна, что мы утратили огонь и медленно, который век угасаем… А твой Бисямон… О, я зря назвала его дураком. Он тоже все отлично понимал. Только ему было мило угасание, ему приятно было купаться в тоске и отчаянии, как свинье приятно ворочаться в раскисшем болотище. Он упивался нашей беспомощностью и ничтожеством, он сотворил из этого культ. Как ты думаешь, почему Бисямон, великий Бисямон, не создал ни одной си-майнэ, посвященной победе? Хотя бы былой славе нашего оружия, ведь были и у нас когда-то победы? Нет, ему милы были поражение, смерть, тлен. И что самое страшное – он сводил с ума и других своей музыкой. Он покорил двор, довел твоего брата до беспробудного пьянства, он почти завладел и тобой… Покровительница Инари! Я была так рада, когда он наконец сгинул и оставил тебя в покое, – а теперь ты хочешь пойти за ним и закончить эту ужасную мистерию…
– Постой, – нахмурился принц, – учитель говорил мне совсем не то при прощании…
Какая-то мысль пробивалась на поверхность, мысль неприятная и стыдная, которую следовало бы спрятать, однако не пристало стоящему вплотную к престолу прятаться от собственных мыслей. Он где-то слышал уже подобные рассуждения, только вот где, от кого?..
Дайдзиро расслабился и позволил мысли завладеть им, и она всплыла во всей неприглядности…
– Откуда ты все это знаешь? – тихо спросил принц. – Ты могла подслушать разговоры мужчин на пирах после Совета, но даже если и так, ты слишком осведомлена…
Мысль набивала оскомину, как неспелый плод сливы. Подняв глаза на любовницу, Дайдзиро ровно спросил:
– Моносумато-но Хайдэки… Вы обменивались ори?
В смехе женщины прозвучала такая издевка, что юноша невольно отпрянул и покраснел.
– Обменивались ори? – протянула Мисаки. – Дорогой мальчик, Хайдэки чужды такие тонкости. Он видел иные миры и летал на железных драконах, но вот в искусстве обмена ори господин Моносумато не силен. Шестнадцать лет среди варваров, его можно понять. Слиянию душ он предпочитает сплетение ног…
Дайдзиро передернуло.
– Но это же… низко, гадко! Только простолюдины, спешащие народить побольше детей, занимаются этим, а люди благородного происхождения…
– Да-а? А что ты знаешь о сплетении ног? – Улыбка Мисаки стала… лукавой? – Ты-то сам хоть раз пробовал?
Щеки Дайдзиро вновь обожгла краска.
– Я… в Киган-ори, когда мы с учителем…
– Вы с учителем? Как интересно…
– Да не мы с учителем! В Первом Мире ничего не знали про ори, и я подумал…
– Не о чем тут думать, – неожиданно грубо сказала женщина и вдруг с силой толкнула Дайдзиро в грудь.
Он упал на циновку, а Мисаки – лисица, ветреница, еретичка – уже тянулась к его поясу. Шелковая ткань оби развернулась со змеиным шелестом…
Юноша поднял руку над бассейном и разжал ладонь.
Узкая лодочка ивового листа закружилась, и вода в фонтане стала чуть темнее.
Дайдзиро знал, каким будет второй вопрос. Ждал его и все же медлил, однако бесконечно ждать невозможно. Он потянулся и наугад сорвал второй листок, быстрым, вороватым движением, словно надеялся обмануть Киган-ори или саму судьбу. Однако Госпожа Волны прозревает сквозь любые обманы, а от судьбы и вовсе никуда не деться.
«Кого ты больше всех ненавидишь?» – шепнул смятый в ладони зеленый лист.
– Больше всех я ненавижу Моносумато-но Хайдэки, – прошептал Дайдзиро с такой истовостью, что сам чуть не поверил – и мог бы поверить, и должен был бы поверить…

Зал си-майнэ называется Сердцем, и в первые минуты, после того как отзвучит музыка и угаснут образы, и вправду кажется, что светлое дерево его стен едва ощутимо пульсирует. «Куоре», – говорил Акира, похоже и не похоже на привычное «кокоро». Куоре.
Сейчас учитель не улыбался – он очень устал после представления первой части своей незаконченной мистерии. Лицо Бисямона побледнело. Он медленно и с усилием дышал. Высокий, в залысинах лоб блестел от пота. Это видно было даже с галереи. Больше всего Дайдзиро хотелось незаметно выскользнуть из толпы придворных, сбежать вниз и поддержать сэнсэя. Конечно, самым заветным желанием – стоять внизу, рядом с Акирой, стать вторым голосом невиданной гармонии – он не посмел бы поделиться ни с кем. Однако бегство казалось вполне возможным: отец разговаривал с министром Правой руки; его высочество брат, окруженный придворными, глуповато ухмылялся и высказывал свое мнение о только что услышанном. Пояс его кимоно заметно оттопыривался – там спрятана была заветная фляжка со сливовой наливкой. Дайтаро любил сладкое, как пчела. Наследник и походил на гигантского толстого шмеля, и, глядя на него, Дайдзиро всегда удивлялся – где же тихий рыхловатый мальчик, который никак не мог запомнить кандзи и вечно шепотом требовал подсказки на уроках астрономии.
Принц уже направился к лестнице, когда чья-то крепкая ладонь перехватила его за локоть. Он обернулся и вздрогнул. Рядом с ним стоял Моносумато-но Хайдэки, бывший отщепенец и изгнанник, а ныне полномочный посол могущественной Земной Конфедерации. Невысокий, плотный, с хитроватым и подвижным лицом, он ничем не походил на наследника Великого дома – скорее, на средней руки торговца. Даже странно, что отец Хайдэки был братом царствующего Императора. Счастье, что господин Исибу умер рано и не успел вкусить всей тяжести сыновнего позора.
Впрочем, смущенным Моносумато никак не выглядел. За спиной посла маячил длинный, нескладный, облаченный в неряшливую черную рясу гайдзин. Это был Клемент ван Бреген, церковник с Геода. Сейчас в Совете обсуждалось открытие миссии. Церковник ждал ответа, а пока знакомился с местной экзотикой. Моносумато обернулся, сказал геодцу несколько слов на незнакомом Дайдзиро языке. Ван Бреген благожелательно улыбнулся и кивнул. Оставив священника любоваться архитектурой зала, Моносумато потянул своего молодого родича в дальний и безлюдный конец галереи.
– Глух, как пробка. – Неприятный человечек, казалось, так и лучился злорадной веселостью.
– Что вы имеете в виду?
– Геодский болван. Он ничего не видел, представляете? Там, внизу, кипит битва, Акира наш на пределе творческих способностей декламирует Байрона…
Дайдзиро поморщился:
– Учитель использует в си-майнэ только собственные стихи.
Улыбка посла сделалась странной:
– Ах да. Я и забыл. Плагиат, конечно, нашему гению чужд. Как бы то ни было, действие идет во весь дух, а этот ничего не замечает. «Какой у вас интересный зал, – говорит. – Это и вправду дупло огромного дерева? А что делает этот человечек внизу, зачем он так яростно размахивает руками?» – Моносумато зашелся негромким смехом.
Принц брезгливо освободил локоть от цепкой хватки посла и прислонился к решетке.
– Вы хотели мне что-то сказать?
Моносумато оборвал смех и немедленно посерьезнел. Очень пластичная мимика или просто – как поговаривали в Большом дворце – у господина посла имеется обширный набор масок на все случаи жизни?
– Да, Дайдзиро… Вы позволите называть вас Дайдзиро? Мы ведь как-никак родственники?
Принц нетерпеливо кивнул.
– Так вот, Дайдзиро, я действительно хотел с вами поговорить. Несмотря на ваше увлечение Киган-ори и сношения с народным певцом, вы кажетесь мне человеком разумным. Одним из немногих разумных людей в этом гадюшнике.
– Благодарю за комплимент, однако…
– Однако, дослушайте меня до конца. Как человек разумный, вы должны понимать, насколько нестабильна сложившаяся ситуация. Нашу планету со всем ее устаревшим еще во времена Императора Хе укладом спасала только война.
– Война?
– Да, Дайдзиро, война. Большая война между Землей и ее колониями. Наш мир, к счастью, расположен довольно далеко от театра активных военных действий – уж это-то вы должны были усвоить из уроков космографии? – поэтому землянам было не до нас. Что, впрочем, не означает полное отсутствие интереса. Я сумел выяснить, что шпионы Земли и Лемурии сидели у нас всегда, а кое-кто занимал и видные места в Совете. Получал поместья и титулы. Я не буду перечислять имена, да это сейчас и не важно. Важно то, что война, к сожалению, завершилась. Идут мирные переговоры. И вот тут-то есть интересная закавыка. Ближе всего территориально мы к Геоду, однако тамошние святоши замкнулись в себе и не поддержали ни одну из воюющих сторон. Соответственно, отщипнуть от галактического пирога им ничего не светит. Лемурийский Протекторат и Земная Конфедерация разинули на нас пасти, а пасти у обоих здоровенные. И лемурийцы, и земляне мне одинаково противны, однако я бы все же предпочел, чтобы Ямато досталась лемурам…
– Постойте.
От всех вываленных в одночасье полузнакомых названий в висках Дайдзиро загудело. На уроках истории разбирались феодальные войны даймё, борьба между кланами, смена династий – а древнее космическое прошлое упоминалось лишь мельком. Высокородным не полагалось интересоваться делами чужаков – достаточно посмотреть, к чему подобный интерес привел наследника дома Моносумато. Простолюдины же и вовсе не подозревали о существовании каких-то там Союзов и Конфедераций. Плоский блин земли и твердый свод неба – вот вам и вся астрономия, преподаваемая в монастырских школах. Миры духов не в счет. Неудивительно, что и у принца закружилась голова. Он втайне порадовался, что опирается на прочную, теплую, надежную решетку галереи. Живое дерево успокаивало и давало хоть какую-то иллюзию защищенности – но в лицо Дайдзиро пялился холодный и насмешливый космос.
– Вы, я вижу, ошеломлены? – В голосе посла прозвучала неожиданная заботливость. – Я вас понимаю. Представьте, что чувствовал я, когда впервые ступил в рубку космического корабля, а потом и на землю Прародины…
Только тут Дайдзиро впервые осознал, что говорит с человеком, собственными глазами видевшим Первый Мир. Все эти степи, перелески и горы, все то, что разворачивалось перед ним и учителем в Киган-ори, все овраги, замки на холмах, излучины рек, улицы древних городов и городишек, моря, поля, пустыни – все это изгнанник видел воочию. Он дышал воздухом древней Ямато. Прикасался к почве, увлажненной ее дождями. Смотрел на желтое полуденное солнце в завесе полупрозрачных облаков, и на красное, закатное, кровавым шариком валящееся за поросшие лесом горы. Он видел осень Земли и ее зиму, он видел и другие миры, он видел… И на мгновение с кристальной и обреченной ясностью Дайдзиро осознал все ничтожество их с учителем странствий, всю мелочность, всю фальшь. Да что там Киган – вся жизнь на Новой Ямато вдруг показалась принцу неумелой игрой, подражанием чему-то, о чем не сохранилось и смутных воспоминаний, чего, возможно, и не было вовсе… Мысль была пугающая, и юноша поспешил изгнать ее, затолкать подальше, чтобы обдумать потом, когда его не будет тяготить присутствие невысокого улыбчивого человека. Родственника. Бесконечно чужого.
Собравшись, Дайдзиро изобразил ответную улыбку:
– Так вы предпочитаете лемурийцев? Довольно странно слышать это от полномочного посла землян.
Ухмылка Моносумато стала шире:
– Я же говорил, что вы разумны и неглупы вдобавок. А чьим послом, по-вашему, я должен быть, чтобы наиболее эффективно спутать землянам карты?
Дайдзиро скривил губы:
– Меня предупреждали, что вы нечисты на руку, но чтобы настолько…
– Настолько, господин Си-но Дайдзиро, настолько. Кстати, вам будет любопытно узнать, что Си – отнюдь не имя древнего и гордого клана правителей Первой Ямато, а самоназвание одной из разновидностей земной нечисти. Причем отнюдь не той, родством с которой стоит гордиться…
– Господин Моносумато, – раздельно произнес юноша, – я не намерен выслушивать ваши оскорбления.
– А я и не пытаюсь вас оскорбить. Поверьте, я сумел бы сделать это намного более основательно, появись у меня такое желание. Я хотел бы высказать вам предложение.
– Какое?
– Вы, если не ошибаюсь, приударяете за госпожой Фудзимару-но Мисаки? В ограде ее садика есть калитка, примыкающая к задней стене Большого дворца. Почему бы нам с вами завтра не встретиться в беседке в саду достойной госпожи и не полюбоваться цветущими ирисами на зеленом закате? Здесь слишком шумно, а обсуждение прелести цветов и закатов не терпит многолюдья и суеты.
Дайдзиро невольно покосился на поредевшую толпу придворных и заметил несколько обращенных к ним лиц. Среди заинтересовавшихся разговором был и его высочество брат. Подобное луне лицо Наследника казалось озабоченным, а пальцы нервно шарили по поясу, нащупывая любимую фляжку.
– Я составлю вам компанию в ваших наблюдениях за природой, – медленно сказал принц. – Но не ждите, что я поверю вашим посулам. Слуга двух – или сколько их там у вас – господ предает каждого из сюзеренов. Так, кажется, гласит пословица?
Невысокий плотный человечек покачал головой и, ничего не ответив, направился к своему геодскому подопечному.

Странно, почему он еще тогда не понял, что Моносумато-но Хайдэки и Мисаки близки? Калитка калиткой, но к каждой калитке положен и ключ…
…Закат был великолепен и зелен. Впрочем, на Новой Ямато не увидишь других закатов. Нефрит и яшма, сменяющие яркую полдневную лазурь, и мертвая бирюза сумерек.
Служанка разлила чай и с поклоном удалилась. Самой хозяйки дома не оказалось – наступила ее очередь читать Императрице Вечерние Созвучия. Сладко пахло цветами. В прудике по правую сторону от беседки поквакивали лягушки, а в усыпанных белыми звездочками зарослях жасмина пробовал голос тоити.
Господин Моносумато поднял чашку, понюхал напиток и отставил в сторону. Улыбнулся и сказал извиняющимся тоном:
– Не поверите, совсем отвык я от этой бурды, которую у нас называют чаем.
Единственно из чувства противоречия Дайдзиро подхватил свою чашку и опустошил едва ли не одним глотком.
– Патриотизм – качество похвальное, и все же… Зайдите как-нибудь ко мне, я угощу вас настоящим чаем.
– Вы, кажется, собирались говорить о деле?
– Ах да. Дело. – Хайдэки сложил ладони перед грудью и задумчиво пошевелил пальцами. – Вот что, господин Си. Будем исходить из того, что в современной галактической политике вы не смыслите ни бельмеса. По выражению вашего лица я вижу, что вы оскорблены – однако я, думается, недалек от истины. Вам хочется задать мне определенные вопросы. Задавайте.
Дайдзиро сжал ручку чашки с такой силой, что хрупкий фарфор чуть не треснул. Ну как можно быть настолько неприятным, нелюбезным?
– Хорошо. Почему вы предпочитаете покровительство лемурийцев? Чем они вообще отличаются от землян?
На лице посла отразилось удовольствие:
– А. Вы попали в самую точку. Действительно, чем? Видите ли, земляне – чисто технологическая цивилизация. Последние пять веков они вели непрерывные гражданские войны, и почти всю биосферу родной планеты извели на корню. Вокруг городов кое-как восстановили, но, если честно, из животных я видел лишь воробьев, ворон и крыс. Что касается не столь плотно заселенных территорий, то там и вовсе пустыня. Вы понимаете, как приятно было бы им переселиться на планету с богатой растительностью, животным миром и мягким климатом? Вдобавок у власти сейчас там стоит довольно омерзительный религиозный орден – Ordo Victori, – контролирующий технику и армию. По омерзительности его опережают лишь геодские святоши, но это уже отдельная тема. Вот вкратце то, что касается землян. Лемурийцы, напротив, цивилизация биотехнологическая. Естественной ее не назовешь, потому что почти у всех лемуров имеются те или иные генетические модификации…
Дайдзиро с трудом понимал, о чем говорит собеседник, и изо всех сил старался не показать своего невежества. Тот спохватился сам:
– Ах да, я и забыл, что на благословенной родине естественные науки не в чести. Что ж, объясню проще. Лемурийцы долгие века и сами подвергались гонениям от землян и, скорее всего, не захотят окончательно подмять нас под себя. Их планета, в отличие от Земли, не перенаселена, так что поток иммигрантов сюда не хлынет. Как я себе это представляю, они построят несколько военных баз и космодромов, пошустрят в генофонде местных видов, этим дело и ограничится. Если же нами завладеют земляне, Ямато несдобровать.
В лучшем случае используют нас как курорт для богатеев и как сельскохозяйственный придаток. В худшем выкачают все ископаемые, понастроят фабрик по переработке урана, а местному населению мягко предложат на них потрудиться. И станет вместо Ямато вторая Земля, только еще гаже… – Посол нахмурился и еще быстрее закрутил пальцами.
И как ни странно, Дайдзиро ему поверил. Господина Моносумато, похоже, действительно волновала судьба вышвырнувшей и проклявшей его родины. Может, он и не настолько плох, как принято считать при дворе…
Быстро темнело. От воды потянуло холодом. Дайдзиро поднял голову и всмотрелся в синеву над ажурной крышей беседки. Звезды, еще вчера бывшие безобидными светляками, душами ушедших предков, далекими и безразличными, сегодня стали живыми и опасными. В словах посла ощущалась и правда, и угроза, а положиться больше не на кого – ведь даже учитель безнадежно завяз в прошлом, и не спросишь совета…
– У вас есть какой-то план?
Моносумато хмыкнул:
– Какой-то план у меня есть всегда, иначе мы с вами сейчас не разговаривали бы. План мой относительно прост. Как я уже упоминал, всей техникой и армией на Земле сейчас заправляет орден викторианцев. Это довольно твердолобые ребята, однако у них есть одна маленькая, но забавная слабость: они на дух не переносят геодцев. Бегут от них, как от холеры и чумы. Мне так и не удалось выяснить, в чем причина их идиосинкразии, а жаль. Как бы то ни было… я намерен использовать этот занятный казус. Если в Совете удастся провести решение об открытии у нас геодских миссий, земляне утрутся и мы спокойненько вступим в лемурийский протекторат. Потом, конечно, геодцев надо будет изгнать поганой метлой, потому что плодятся они, как крысы, а религия их мне совершенно не нравится. Ну так это потом. Для начала следует обезопасить планету от загребущих рук Праматери.
Дайдзиро растерянно повертел пустую чашку.
– Отлично, но чем я могу вам помочь? У меня в Совете всего один голос, да и то не самый авторитетный. Я даже на заседания не всегда хожу…
– А вот это совершенно зря, юноша, – без улыбки заметил Моносумато. – Пора в вашем возрасте начать интересоваться серьезными вещами. Я понимаю, что бегать с автоматом по развалинам Варшавского гетто всяко романтичней, чем терпеть скудоумное бормотание старцев в Совете, – и все же, если вы не хотите уподобиться вашему так называемому учителю и впасть в окончательный маразм…
– Не смейте оскорблять сэнсэя!
– Я не оскорбляю, – спокойно ответил посол, – а всего лишь констатирую факт. Искусство – это прекрасно, но не когда ты стоишь в полушаге от трона, а мир твой – в полушаге от пропасти… Извините за пафос, я лишь пытаюсь объяснить ситуацию в понятных вам терминах. Вдобавок эта дешевая лирика увядания действует мне на нервы…
– Если вы немедленно не замолчите, я вынужден буду вас покинуть.
Моносумато сложил губы трубочкой и неожиданно довольно громко присвистнул.
– Эк он вас скрутил. Признайтесь, юноша, кроме обычного пиетета ученика к сэнсэю, вами руководят и более тонкие чувства? Насколько я помню процедуру совместного Киган-ори…
Дайдзиро вскочил, опрокинув чашку. Он не заметил, как его собеседник тоже оказался на ногах и пересек разделяющее их расстояние – движение было слишком быстрым. На плечо принца легла тяжелая рука, легла и надавила так сильно, что юноша невольно плюхнулся обратно на циновку.
– Сядьте. Сядьте и не ерепеньтесь. Поймите наконец, я желаю вам добра. Ваш учитель, да святится его имя повсеместно, а особенно в четвертый день недели после обильного ливня, порядочно заморочил вам мозги. Извиняет вас лишь то, что и более взрослые люди, в частности как минимум половина членов Совета, находятся целиком под его влиянием. Жаль, что вы не были на последнем заседании – все эти местечковые властители, князья бугров и болотищ, все они как один заорали, что будут до последнего защищать святые древности. От любого, слышите, любого вторжения. Чем защищать? Дедовскими катанами? Ведьмиными наговорами? Попечением священных предков? Им мила эстетика поражения, пафос благородной смерти, им так и не терпится положить живот хоть за что-то – потому что они и вправду обалдели от скуки в организованном ими карманном райке. На Ямато пятьсот лет не было ни войны, ни даже приличного восстания. Здесь вообще ничего не происходит, ведь этот мир – чисто искусственное образование. Одна большая театральная постановка, вроде си-майнэ вашего высокочтимого сэнсэя. Конечно, всем этим благородным потомкам сладка мысль о безнадежной битве, это придало бы их никчемным жизням хоть какой-то смысл. Но вы-то тут при чем? И при чем еще двести миллионов населения, которые благодаря этим идиотам и слыхом не слыхивали ни о какой Земле? Которые считают, что рис дает богиня Инари, жемчуг рождается в пасти лягушки, дороги кишат лисами-оборотнями, а под Малым дворцом спит зачарованным сном дракон? Беда в том, что и в ваш Зал си-майнэ они не допущены, и мысль о героической смерти во имя чего-нибудь их совсем не пленяет. А еще некоторое количество из этих миллионов – дети, им и подавно ни к чему умирать… Вы хотя бы слышите, о чем я говорю, или вы спите?
Дайдзиро, до этого упрямо созерцавший деревянный настил беседки, поднял глаза. Юноша всмотрелся в лицо стоящего над ним человека, и в навалившихся сумерках почудилось, что лицо это плывет, тает, проступают из-под него совсем иные черты. Принца пробрало холодом. Вправду ли он говорит с Моносумато-но Хайдэки, сыном старого Исибу, или перед ним кто-то совсем иной – призрак, мертвец, оборотень? Но ведь он, Дайдзиро, с детства не боялся ни призраков, ни мертвецов. С усилием сбросив оцепенение, принц ответил:
– Я вас слышу. И у меня остался лишь один вопрос: если нужное вам решение не пройдет в Совете – что вы будете делать тогда?
Посол коротко и, как показалось юноше, устало вздохнул:
– Скорее всего, не пройдет. Вы же понимаете, что я позвал вас на встречу в этом уединенном месте вовсе не для того, чтобы получить ваш голос? Вы, молодой человек, – второй в ряду наследования. Если с господином Императором и с вашим братом произойдет какая-нибудь неприятность… мне бы очень не хотелось рушить традиционную структуру власти, а двое – лучше, чем четверо.
Дайдзиро, не говоря ни слова, встал и направился к выходу из беседки. Голос Моносумато догнал его уже на ступеньках:
– Я уважаю ваше решение и все же надеюсь, что со временем вы его измените. Вспомните, принц, изначальное значение слова «ори». Не «душа», не эта ваша трепетная «сущность-аварэ» и не «волна». Оно означало тюремную камеру, клетку, в которую вы сами себя загоняете.
Дайдзиро обернулся. Посол уже снова сидел на расшитой журавлями подушке-дзабутоне и задумчиво вертел в руках чашку, опустошенную собеседником, будто хотел погадать по чайным листьям. Вот только в окутавшей сад темноте предсказание осталось невнятным…
Не поднимая головы, Моносумато добавил:
– Постарайтесь хотя бы сохранить нашу встречу и содержание нашей беседы в тайне, особенно от вашего сиятельного брата. Он, кажется, и так собирается подослать ко мне убийц, а это будет совершенно напрасной потерей тренированных кадров…
Юноша молча спустился на мощенную плитами дорожку и зашагал в ночь, переливающуюся лягушачьими трелями и более изысканной песней тоити.

С этого вечернего разговора прошло более шести месяцев. Месяц, когда звездочеты, наблюдающие за луной, обнаружили пересекающие ее диск хищные тени. Месяц, когда обещанное покушение состоялось и окончилось смертью шести неизвестных. Месяц, когда Император замкнулся в своих покоях в Большом дворце, а его высочество брат прочно поселился в кабаке рядом с веселым кварталом. Месяц, когда крестьяне из окрестных деревень вдруг хлынули в город и начали громить лавки. Дворцовая стража и полиция не сумели усмирить бунтовщиков, и тогда господин Моносумато вывел против погромщиков охрану посольства, лично им отобранную и вышколенную. Месяц, когда учитель отказался возвращаться из ори. Месяц, когда Совет окончательно принял решение закрыть Ямато от чужеземцев и снова на посольство попытались напасть – на сей раз силами дворцовой стражи и отборного полка императорской армии. Оплот чужеземцев удалось поджечь, но пожар быстро затух, и дом Хайдо, где угнездились гайдзины во главе с предателем Моносумато, стоял посреди города угрюмой почерневшей твердыней. Месяц, когда Дайдзиро пришел в храм Киган.
Ему следовало бы ненавидеть Моносумато-но Хайдэки, по всем законам следовало – но невысокий, неприятный в обхождении человек не внушал принцу ненависти. Нельзя ненавидеть другого за собственную слабость.
Как часто – почти каждую ночь, отходя ко сну, – принц размышлял о том, что случилось бы, если бы в тот вечер в беседке он ответил Моносумато согласием. Это было бы правильно, это было бы самым разумным, это восстановило бы утерянный Ямато мир, но к чему жить в таком правильном и разумном мире? Дайдзиро устранялся как мог от политики и носящихся по Большому дворцу тревожных слухов. В наступившей неразберихе, в сумятице и неопределенности единственное, что он мог сделать, – это довершить начатое учителем. Восстановить утерянную гармонию. И тогда, во всплесках музыки, в чеканном ритме стиха, в мелькающих образах, в пульсации стен Зала – в биении Куоре-сердца – он, возможно, найдет ответ на вопрос.

Смятый листок ивы упал на поверхность воды, и вода вскипела. Некоторое время бассейн бурлил, словно вообразил себя морем под ударами шквала. Затем волнение улеглось. Влага опрозрачилась до почти воздушной чистоты, и на дне небольшой чаши, под тонким слоем жидкости, обнаружилась серая пастилка ори. Принц протянул руку. Бассейн, кажется, и вправду был заполнен воздухом или газом, потому что пальцы ощутили лишь холод и нырнувшая за пастилкой рука осталась сухой. Дайдзиро сжал добытое в кулаке. Проходя мимо конторки служителя, он уронил на нее глухо звякнувший мешочек с золотом.

Широкая накидка с капюшоном, надежно скрывшая принца от любопытных взглядов, и сандалии-варадзи придавали Дайдзиро вид странствующего монаха. Впрочем, у храма было почти безлюдно – а вот дальше, в узких переулках веселого квартала, освещенных дрожащим пламенем факелов и плошек с жиром, украшенных гирляндами красных фонариков, ворочалась толпа. В эти неспокойные дни город задыхался от притока чужаков. И все они веселились, натужно и жалко, все пили и жрали в три горла, все наведывались к гейшам – если позволяли средства, а если нет, то к обычным шлюхам, и дарили им браслеты, и хлестали саке, и над курильнями поднимались сладкие облачка опиума. Последние дни мира… Дайдзиро усмехнулся. Сколько уже он видел этих последних дней там, в Киган-ори. Кто бы мог подумать, что лихорадка отчаяния доберется и до родного дома?
В трактире Нурисаки дым стоял коромыслом. Компания небогатых самураев из провинции уже рассталась с конями и сейчас пропивала мечи. Два борца сумо топтались в углу, набивая себе цену перед завтрашним поединком. Несколько темнолицых бродяг, судя по виду – выходцев из приморского княжества Гихто, резались в кости. Тяжело и неприятно пахло гарью, по´том и рисовой водкой. Кивнув хозяину, принц толкнул небольшую дверцу и прошел в заднюю комнату, а оттуда – в темный переулок. И быстро спрятался за толстым стволом бонбо. Выждал. Никто за ним не последовал. Переулок был тих, только не по-осеннему горячий ветер носил и мотал в пыли листок бумаги. Похожий белый лист был приклеен к забору, перекрывающему вход в проулок. В сумерках слова слились в темные муравьиные тропы, сбегающие вниз, к сухой, заросшей бурьяном земле.
Убедившись, что слежки нет, принц вышел из-за дерева. Торопливой походкой он миновал темные задники домов – и не поверишь, что в пяти шагах бурлит и клокочет Синсё, ведьминский котел центральной улицы веселого квартала. Обогнув маленький буддистский храм и зловещую бамбуковую рощу Хори, где после полуночи слышались нечеловеческие голоса и шепот, Дайдзиро спустился к реке. У воды пахло рыбой, водорослями и – особенно сильно – нечистотами. Темная, маслянисто блестящая лента тянулась на запад, подныривая под тысячи мостов и мостиков. Фурисодэ, чьи длинные рукава скатывались с окрестных гор, – игривая девчушка весной, иссохшая старуха летом и сварливая, обманутая жена осенью, когда тело ее разбухает от холодных дождей. В этом году дожди запаздывали, дни мучили жарой, ночи оставались душными, и Фурисодэ медленно пробиралась между пологих глинистых берегов. Присмотрись – и увидишь согнутую старческую спину и постукивающую по выступившим из воды камням клюку.
Дайдзиро присматриваться не стал. У реки он решительно свернул налево и пошел по дорожке, которая вскоре привела его к группе низких строений. Остановившись у крайней справа хижины, он трижды стукнул в дверь. Ответа пришлось ждать долго. В высокой траве трещали цикады. Перемигивались первые звезды. Красноватая, огромная и переменчивая звезда – Подмышка Дракона, как же она называлась по-гайдзински? – смотрела свирепо и голодно. Вокруг нее вращалась планета Геод. На Геоде жили нелепые высокие священники в рясах, с белыми лицами и белыми глазами, не видящие си-майнэ, не слышащие биения Сердца. «И хорошо, – подумал принц, – что Совет запретил им открывать миссии на Ямато. Хайдэки сколько угодно может рассуждать о спасении, но ради спасения не швыряют душу в пасть дракона, не заключают союзов с призраками и мертвецами. Не любой ценой, – привычно спорил принц с отсутствующим собеседником. – Не любой ценой».
Дверь скрипнула, открываясь, и ноздри принца щекотнул тошнотворно-сладкий запах. В руке у привратника была лампа. Дайдзиро чуть сдвинул назад капюшон, показывая лицо, и негромко спросил:
– Господин Сицу здесь?
Привратник молча кивнул и, согнувшись в почтительном поклоне, отступил в сторону.
Весь пол в курильне был устлан мягко пружинящими циновками. Принц ненавидел эту мягкость, ненавидел тусклый свет, ненавидел тонкие струйки дыма, исходящие от палочек с благовониями – как будто хозяева поганого места хотели заглушить все здесь пропитавший запах опиума, хотели и просчитались. У Дайдзиро немедленно закружилась голова. Он осторожно переступал через тела, валяющиеся в первой комнате прямо на полу, – остекленевшие глаза, выпавшие из пальцев трубки, неглубокое дыхание. В задней комнате, предназначенной для благородных, сейчас не было никого, кроме толстого, большого человека, вольно раскинувшегося на лежанке. У ног его сидела завернутая в накидку фигура – то ли девочка, то ли мальчик, не поймешь. Сидящий держал курильщика за руку, не позволяя его душе окончательно ускользнуть в дымные объятия дурманного зелья. Заметив принца, Проводник почтительно вытащил из пальцев хозяина трубку и с поклоном выскользнул из комнаты. Толстый человек заворочался и открыл глаза.
– Ах, это ты, – недовольно пробормотал Дайтаро. – Зачем пришел?
Его парадная накидка-хаори – неужели брат заявился сюда прямиком с Совета? – была измята и запачкана чем-то коричневым. Дайдзиро брезгливо расчистил место на лежанке и присел. Круглые глаза его высочества Наследника смешливо сощурились. Он приподнялся на локте:
– Я позову Икити. Она набьет и тебе трубочку.
Дайдзиро поморщился:
– Ты же знаешь – я не курю.
– Ах да. Я и забыл. Ты продал душу другому демону. Кстати, братик, ты никогда не задумывался, чем ваше знаменитое Киган-ори отличается от маковой отравы? Те же видения, то же бегство…
Ори брата была зеленой и имела вкус кислых диких яблок. Странная ори для Наследника – вот и Наследник получился странный.
– Ну, говори, – потребовал Дайтаро.
– Я ухожу, – неохотно сказал младший принц.
– Уходишь? Куда это ты собрался? К речным демонам на крестины?
– Ты знаешь куда.
– А. – Ярко блестящие глаза сощурились еще больше. – Все же решил сбежать в Киган вслед за своим сэнсэем?
– Я хочу…
– И хорошо, – продолжал брат, не обращая внимания на слова Дайдзиро. – И правильно. Только сейчас я начал понимать, как старина Бисямон нас всех обвел вокруг пальца. Мне-то казалось, что он одержимый и гоняется за собственной смертью, а вот ничуть не бывало. Это мы, благородные потомки дома Си, одержимы смертью, недаром и имечко себе выбрали подходящее. Это нам не терпится на тот свет, нам, а не ему. Он пересидит в Кигане, мы – сдохнем на пороге родного дома. Си! Ха! Ходячие мертвецы и поэты… Я сочинил вчера стихотворение… постой, как же там было… А, вот:

Капля росы
Упала на землю, спасаясь от жаркого солнца,
Но выпила каплю земля.

Дайдзи, мы и есть эти глупые росяные капли, зажатые между испепеляющими лучами и иссохшей от жажды землей. Нам никуда не деться… Постой… – Дайтаро ухватил брата за рукав и напряженно нахмурился. – Я хотел тебе что-то сказать… Хотел сказать… В голове путается…
– Я же тебе говорил, – не преминул укоризненно заметить младший, – бросай курить свою дрянь…
– Нет, подожди, я не о том хотел…
Опухшие в суставах пальцы сосредоточенно потирали влажный от пота лоб. Черные волосы старшего принца слиплись грязными сосульками. Дайдзиро неожиданно стало пронзительно жалко брата. Все – включая его, Дайдзиро, – считают его высочество Наследника дураком, пьяницей и опиоманом. А ведь Дайтаро совсем не такой. Он очень тонок и раним, оттого и опиум, оттого и выпивка. Он просто заглушает боль. Потому брат и бежит от собственной ори, кислящей, приводящей в чувство, как хорошая оплеуха или как свежий ветер с гор. Ори заставила бы его опомниться и действовать, но душа старшего принца слишком нежна и неспособна к принятию жестких решений. Как жаль, что придется оставить его сейчас. Ненадолго – Киган-ори длится от рассвета и до следующего заката, сколько бы времени ни прошло в Кигане. И все же… Надо, по крайней мере, увести его отсюда. Дайдзиро уже протянул руку, приготовившись обнять брата за плечи и помочь ему встать, когда курильщик шумно хлопнул себя по лбу:
– Да! Я вспомнил. Хайдэки. Он – не человек, и уж точно не тот, за кого себя выдает.
Младший принц опустил руку и нахмурился:
– Что ты имеешь в виду?
– Хайдэки – демон или что-то похуже демона. Ты мал был, не помнишь, а я-то почти уверен, что настоящему Хайдэки не удалось бежать к своим прекрасным друзьям-лемурам. Он был толстый, одышливый парень, почти как я, а корабль стоял в роще Инари за городом, в пяти ри от дворца. За Хайдэки неслась толпа с камнями… Говорят, труп выловили из реки… Я плохо помню.
– Его узнали многие…
– Конечно, узнали. Лемуры – все как один чародеи и оборотни. Даже если его и не убили тогда… Я послал шестерых закончить дело, шестерых отборных бойцов, сам Отец Якудза клялся мне, что нет их лучше. А двое из них были сведущи в тайном искусстве…
Дайдзиро сделалось неловко. Ясно вспомнились слова Моносумато-но Хайдэки там, на закате, в беседке: «Это будет совершенно напрасной потерей тренированных кадров» . Хайдэки знал уже тогда, знал и ничего не сделал… Был твердо уверен в своей неуязвимости?
– Слушай еще, – пропыхтел его высочество. – Из посольства, из проклятого дома Хайдо ни один человек не вышел и не вошел, все двери сторожат мои стрелки. А в саду перед домом не раз и не два видели серого шакала – покрутится тварь и нырнет в переулок. Я приказал стрелять, но то ли в сумерках стрелки мажут, то ли для этого зверя надо отлить серебряные пули… И в саду Большого дворца видели того же шакала. Что он там ищет? И у тебя, в Малом…
– Ты следишь за Малым дворцом? – Дайдзиро произнес это слишком резко, но брат не обратил внимания на его тон. Махнул пухлой ладонью:
– Конечно. Ты же беспечная птичка тоити, тебя в собственной постели зарежут – ты и не заметишь, все будешь свиристеть свою песенку.
Вот тебе и ранимая душа, нуждающаяся в братской опеке! Дайдзиро стало совсем неприятно. Как будто он говорил не с Дайтаро, а с самим Моносумато – а ведь тот не подсылал к старшему принцу убийц. Юноша отвернулся и уставился в стену.
– Что, не нравится?
Дайдзиро обернулся. Губы Дайтаро скривились в улыбке, и это была грустная улыбка. Юноша пожалел о своей вспышке. Государственные дела редко требовали благородства и часто – низости. Наследник принимает на себя чужую вину и чужое бремя…
– Вот, посмотри… – Дайтаро пошарил под подкладкой хаори и вытащил смятый листок. – Подметные письма. Их находят каждый день – и у тебя, и у нас, в Большом. Не говоря уже о листовках на каждом заборе, хорошо еще, что народ здесь по большей части неграмотный…
Младший принц расправил записку. Слова были знакомые – о глупости и развращенности правителей, о беспечности их слуг, об угрозе, глядящей с неба. «Задумайтесь о судьбе ваших детей…» – да, ясно, кому принадлежит авторство письма. И вдруг ясно вспомнилось: тускло освещенный подвал, печатный станок, пахнущие свежей типографской краской листы. Как радовался учитель, получив наконец этот станок, который привезли тайком, по частям, из Германии! В том, последнем Киган-ори ему зачем-то понадобилось выпускать газету…
«Свобода, – говорил Акира, с удовольствием вдыхая резкий типографский запах. – Свобода, Дайдзи, всегда начинается со слова. Если верить местным религиозным деятелям, все началось со слова, но свобода – особенно. Слова заставляют задуматься. Как жаль, что у нас так мало школ, да и те при монастырях… Нам нужно побольше грамотных».
«Зачем слова, когда есть ори?» – пожал плечами ученик.
«Вот дурачок, – покачал головой Бисямон. – Ори – это же для самых близких, больше даже для себя самого. Это очень внутреннее. Даже си-майнэ я могу показать лишь избранным – дюжине, двум дюжинам. А слова… ими можно сдвинуть народы. Тысячи, миллионы людей, Дайдзи, слушающих, понимающих, думающих…»
Юноша прогнал непрошеное воспоминание и усмехнулся. Акире хотелось, чтобы открыли новые школы. Дайтаро радуется тому, что простонародье не умеет читать. И оба, что самое обидное, правы.
– О чем задумался?
Младший принц поднял голову и, пожав плечами, ответил:
– Хайдэки не дурак. Он не станет рассчитывать только на листовки. Посмотри, что играют сейчас в уличных театрах…
– Да. Да! – Дайтаро стукнул кулаком по лежанке.
Младший принц подумал, до чего же это нелепо. Во дворце, в зале Совета трясущий щеками и размахивающий кулаками толстяк еще мог бы выглядеть властным. В пахнущей гнусным зельем курильне он был просто смешон.
– Значит, ты понимаешь. Ты понимаешь, что надо сделать!
– Что? – вяло поинтересовался юноша.
– Не получилось в первый раз, получится в третий. Я ведь слышал о вашей встрече с Хайдэки.
Кажется, он склонен тебе доверять. Договорись о новом свидании. Сделай вид, что согласен принять его предложения. И…
– И что? – невесело усмехнулся принц. – Пырнуть его кинжалом? У твоих первоклассных убийц не получилось, а у меня получится?
– Зачем кинжалом? Есть быстрые яды…
– Он и в тот раз ничего не ел и не пил, не станет и теперь.
– Можно устроить засаду. Шестерых не хватило, но с двумя дюжинами не справится никакой оборотень.
Юноша вздохнул и поднялся с лежанки. Старший принц недоуменно моргнул:
– Ты куда?
Дайдзиро посмотрел на брата с сожалением:
– Неужели ты сам не слышишь, как глупо то, что ты предлагаешь? Не понимаешь, что беда совсем не в Хайдэки, будь он хоть трижды оборотнем? Ну убьешь ты его, а куда денутся земляне и лемурийцы?
Наследник хитровато улыбнулся и склонил к плечу голову:
– А ты их видел?
– Кого?
– Землян. Или лемурийцев. Кого-нибудь.
– Я видел геодца. Да ты его и сам видел.
– А на нем написано, что он геодец? Откопал оборотень какого-то длинного белоглазого выродка, нарядил в черный балахон… – Брат зашарил рукой по лежанке, ища и не находя трубку. Взгляд его сделался рассеянным и блуждающим. – Ты понимаешь, – бормотал он, все еще щупая, – какой дерзкий и красивый замысел? Оборотень прикинулся Хайдэки и мутит народ, а никаких землян нет, нет их железных драконов, а есть тварь, желающая вскарабкаться на трон и всех нас тоже сделать оборотнями… У него нету ори, слышишь? Совсем нету ори, и он хочет украсть мою, выпить до капли, но я ему не позволю. Не попущу, потому что есмь Первое и Последнее Слово, изроненное из Вечных уст. Пусть на заре читают молитву в храме, трижды поклонясь блистательной Деве-Облаку… Пусть ведьмы пляшут в горах и жгут петушиные перья…
Бормотание стало неразборчивым. Глаза старшего принца потухли, и он бессильно откинулся на лежанку. Из-за занавески, прикрывающей вход в комнату, вынырнула девочка-Проводник с новой курящейся трубкой. Она подсунула длинный вишневый чубук под широкую ладонь, и пальцы Наследника рефлекторно сжались. Девочка обернулась к Дайдзиро и едва заметно качнула головой:
– Господин Сицу болен. Он не знает, что говорит…
Дайтаро глухо кашлянул и вдруг уставился прямо на младшего брата. В глазах Наследника не было больше тумана, только обреченность и тьма.
– Ты знаешь, что надо сделать, – хрипло произнес старший. – Отец ничего не хочет видеть, а моя кровь жиже разбавленной сливовицы. Но ты сможешь… Если другого выхода не останется, ты сможешь разбудить Спящего-под-Дворцом.
Дайдзиро злобно сплюнул и торопливо пошел вон из курильни, чуть не сбив на пороге шарахнувшегося в сторону привратника.
Возвращаться домой было еще рано. Над землей плыл час Быка, час видений, недобрый час. В Киган-ори следовало вступать на рассвете, когда Госпожа Луна бессильна против своей младшей сестры и не сможет навеки пленить покинувшую тело душу. Сейчас луна катилась над верхушками тополей, и юката ее была из чистого серебра, и дочь ее Симори вставала из-за горизонта в шлейфе розового сияния. Все живое и мертвое отбрасывало две тени – легко заблудиться, трудно выбраться из бело-розового лабиринта.
Юноша и сам не заметил, как ноги вывели его к храму Фусими Инари. Темный прямоугольник ворот навис впереди, разбивая лунную магию своей приземистой основательностью. Раздражающе сладко пахли заросли вечноцветущего жасмина, окружавшие святилище. Дайдзиро усмехнулся. Мастер Бисямон всегда посещал храм Инари, перед тем как вступить в Киган-ори. Ученику он объяснял, что лисы, несущие стражу у входа и охраняющие Коридор Тысячи Врат, помогают душе не заблудиться в потоках времени. Лисы-оборотни способны взнуздать его течение и даже, быть может, повернуть вспять, к истоку. Такова их сила. Ублажать лис следовало рисовыми колобками и благовонными воскурениями, но у Дайдзиро с собой не было ни того, ни другого. Бездумно улыбнувшись, юноша сорвал белый цветок жасмина с ближайшей ветки и толкнул тяжелую деревянную створку. В поздний час воротам полагалось быть на запоре, однако створка неожиданно легко поддалась. Расступились деревья, слева сонно бормотнула какая-то птица, справа ей ответила струя фонтана. Подошвы варадзи стукнули о гладкие, истертые тысячами ног камни дорожки. В этот момент красавица Симори выпуталась наконец из цепких объятий старой сливы и ощупала дорожку розовыми лучами – так девушка, готовясь перейти ручей вброд, пробует воду ступней. Храм осветился, и лишь Коридор остался черен, будто из глубины огражденного сотнями арок прохода смотрела на Дайдзиро сама первородная тьма. Юноша замедлил шаги, однако лунный свет подтолкнул его в спину и понес, кружа, как ручей кружит случайную щепку. Мелькали ряды одинаковых колонн, днем ярко-алых, а сейчас лишь с намеком на красноту. Белые глаза статуй провожали путника незрячими взглядами. Тьма в конце коридора дышала, и Дайдзиро почувствовал, что если сейчас не уцепится за что-то, не остановит свое движение в лунном потоке, тьма получит его. Принц вытянул вперед руку, и на дорожку перед ним что-то выпрыгнуло – что-то большое и матово светящееся… нет, это он сошел с дорожки и чуть не уткнулся в каменные лапы лисы. Одна из Хранительниц Храма, весьма почтенного возраста, судя по щербинам на постаменте. Юноша протянул руку и коснулся холодного камня, провел кончиками пальцев по гладко отшлифованной поверхности. Странно. Все вокруг тонуло в розовом, и лишь эта статуя уверенно и ярко блестела чистым серебром. Киюбино кицунэ, обладательница девяти хвостов, древняя, как сама Ямато – или, быть может, еще древнее, быть может, пришедшая из Первого Мира со звездными транспортами переселенцев. Принц опустился на колени. Положив цветок жасмина на землю перед Хранительницей, он на мгновение прижался лбом к подножию статуи.
«Если ты слышишь меня… Небесная плясунья, если ты слышишь и если вправду пляшешь не только в дождевых облаках, но и в том потоке, что течет из прошлого в будущее, – передай весточку моему учителю. Скажи ему…»
Дайдзиро остановился. Он и сам не знал, что хочет передать Акире. Обещать, что закончит мистерию? А разве смерть Акиры не есть высшая точка, самый верный и точный ответ на вопрос, заключительная нота си-майнэ? Обещать, что он попробует еще раз поговорить с Хайдэки? Но все сказано, и слова больше не имеют власти, ни написанные, ни тем более произнесенные – слова носит ветер, а дела врезаются в камень и творят из бесформенной глыбы красоту или уродство… Он, Дайдзиро, последний принц дома Си, так и не успел сотворить ничего, ни хорошего, ни дурного. Он был лишь спутником гения и мог бы, наверное, стать спутником и того, второго, – но сколько можно быть чьей-то тенью?! На рассвете он уйдет в Киган. Уйдет и ничего не успеет сказать учителю, кроме того, что ученик его помнит и что ученику очень его не хватает…
– Этого достаточно.
Дайдзиро поднял голову. Стоящая на дорожке женщина была молода – наверное, не старше его. Молода, хрупка, прекрасна, как свежевыпавший снег в горах, или лепесток сакуры на темной воде пруда, или тонкая паутинка под солнцем. Ее серебристое кимоно, казалось, светилось на фоне массивных и темных арок – а статуя, наоборот, потускнела. Огромные глаза незнакомки мерцали яркой яшмовой зеленью.
– Не бойся, – улыбнулась кицунэ. – Я не причиню тебе вреда. Я тебя знаю. Акира мне рассказывал…
«Так вот зачем он приходил в храм», – подумал Дайдзиро. Вслух юноша не произнес ни слова, однако лиса рассмеялась. Смех ее оказался неожиданно низким и оттого еще более манящим.
– Да, Акира приходил ко мне. Я умела успокоить его тревогу, а бедняга все время тревожился. Вроде тебя – утыкался мне в колени и сидел так, как будто мне нечем больше заняться, кроме как утирать его слезы и выслушивать вздохи.
– Ты жестока.
– Разве? Мне говорили это раньше… Наверное, все мы жестоки к тем, кто нас любит. Зато, если сами влюбляемся, платим за свою жестокость сполна.
Текучим движением лиса приблизилась. Свет, исходящий от нее, чуть пульсировал и был прохладен и ясен. Тонкие пальцы легли на щеки Дайдзиро и властно подняли его лицо. Кицунэ наклонилась, всматриваясь:
– Ты немного похож на него. Только он был младше…
– Кто?
Близость ее тела мешала говорить и думать. Губы юноши щекотала мягкая прядь.
– Он. Тот, кого я любила. Кого я люблю.
Дайдзиро усмехнулся, прогоняя морок:
– Разве такие, как ты, способны любить?
Бледные губы красавицы изогнулись в неодобрительной гримаске.
– Даже камень способен любить – иначе что бы удерживало вместе составляющие его кристаллы? Я была молода, и я любила… Ах, как я любила! Он пришел в мой старый храм, он был болен, он умирал. Я спустилась, чтобы посмотреть – люди обычно так смешны перед смертью. Они суетятся, пытаются вспомнить незавершенные дела. Еще они начинают за все извиняться, это забавно… А он был спокоен. И думал о том, как красиво заходящее солнце. Красный свет зажигал алые арки моего храма, и они пылали, как факелы. Ему нравилось, что он умирает в таком красивом месте…
Красный свет. Значит, Дайдзиро не ошибся. Лиса говорила о Первом Мире, но, боги Ямато, как же давно это было – девять, десять тысяч лет назад? Впрочем, для бессмертного существа все происходит вчера. От ее возлюбленного и костей наверняка не осталось, а она вспоминает его, как вспоминают живого.
– Что же случилось? – вежливо спросил принц. – Ты его излечила, а потом полюбила?
– О нет, – тонко улыбнулась лиса. – Мой возлюбленный уже очень далеко ушел по дороге смерти, и излечить его было нельзя. Я выпила его душу, как бабочки выпивают нектар из цветка…
Дайдзиро вздрогнул и отшатнулся. Ладонь его невольно легла на рукоять катаны – хотя «Тысяча садов» отнюдь не был легендарным оружием и уж точно не спас бы от древнего призрака. Принц вскочил и попятился.
Лиса смотрела на него без выражения:
– Ты боишься меня. Акира тоже боялся. Он был такой странный – не мог полюбить простое и близкое, лишь то, что внушало ему страх. Смешно… Мой возлюбленный, у которого я выпила душу, всю, до последней капли, улыбался мне и не боялся смерти. А твой учитель трясся, как листок под ветром, всякий раз, проходя в ворота. Он читал мне стихи… в его стихах тоже был страх. Ты испуган?
Принц уткнулся лопатками в твердый и прохладный арочный столб. Отступать больше было некуда, и Дайдзиро, собрав силы, улыбнулся:
– Нет. Я не боюсь.
Лиса оказалась совсем рядом, ее присутствие мешало думать. Зеленые глаза распахнулись шире, вгляделись в лицо принца.
– Да, ты похож на него, на моего возлюбленного… Только он был младше. Я хотела бы полюбить тебя, смертный. Я так хотела полюбить Акиру, я хотела бы своей любовью унять терзающий его страх – но мы, танцующие в лунном облаке, любим лишь однажды. Прости, я ничего не могу для тебя сделать. Лишь одно…
Кицунэ приподнялась на цыпочки и потянулась к юноше. Принц вдохнул ее ори, серебристо-снежное, прохладное, имеющее привкус мяты и первого снега. И еще что-то, почти неуловимый оттенок горечи, сухой, пряный запах травы, которой заросли´ степи в Киган-ори… Полынь. Трава называлась полынью. Дайдзиро зажмурился и утонул в переменчивом белом сиянии.

Неясный шум за окном, сквозняк, горячие лучи на щеках.
Юноша открыл глаза. Он был дома, в постели. От устилающих пол татами суховато пахло сеном. Смятая накидка валялась в изголовье, но кимоно и варадзи остались на нем. Дайдзиро не помнил, как покинул храм Инари, как добрался до дворца и до собственной опочивальни – не помнил ничего вплоть до того момента, когда утренний свет пробился сквозь веки. Губы и горло принца пересохли, как после ночной пирушки, хотя вроде бы он не пил вчера. Под языком стоял привкус пепла.
Юноша подтащил к себе накидку и торопливо обыскал внутренние карманы. Пастилки Киган-ори не было на месте, зато к правой ладони Дайдзиро прилипло несколько серых крупинок. Он уже принял ори? Когда? Что произошло? Пастилка не подействовала? Монахи обманули его? Нет, невозможно – он сам видел, как ори выкристаллизовалась в чаше Киган, этого не подделаешь. Так что же…
В коридоре простучали шаги, и за дверью заорали на два голоса:
– Ваше высочество! Господин Дайдзиро!
Такой страх прозвучал в этих задверных голосах, что рука принца поневоле метнулась к катане. Он подхватил меч. Одним движением вскочил, толкнул в сторону дверную панель. Какие-то люди толпились в коридоре. Дайдзиро узнал младшего управляющего и начальника дворцовой стражи. Увидев его, слуги все как один попадали на колени. Младший управляющий еще и основательно треснулся лбом об пол.
– Что случилось?
– Беда, принц! Предательство!
– Кто предал? Кого? Что вообще происходит? Ты… – Он ткнул носком сандалии управляющего, который казался наиболее сообразительным. – Говори.
Управляющий рванул себя за узел волос на затылке и провыл:
– Гайдзины захватили Большой дворец! Его величество мертв, его высочество господин Наследник подписал указ об отречении…
– Как?! – ошеломленно пробормотал принц. – Как они туда пробрались? Дворец охраняет не только стража…
– Предатель Моносумато, чтобы черви выели его глаза! Слуги говорят, он проник во дворец в облике шакала и открыл проход чужеземцам. Они собираются сделать его Императором. Вот мой племянник, он прибежал из Большого с риском для жизни, чтобы предупредить ваше высочество…
Управляющий выпихнул вперед мальчишку в сером кимоно. Тот только дрожал и заикался. Дайдзиро кивнул, воздавая должное доблести племянника, и перевел взгляд на начальника стражи. Тот уже поднялся с колен и угрюмо молчал.
– Что скажешь, Кэндзи?
Воин покачал крупной седеющей головой:
– Нам не выстоять. Если Большой пал…. Предатель овладел половиной ключей, и древние печати его задержат ненадолго. Я видел в небе над Большим железного дракона… Поверьте, господин, я не из пугливых, но против гайдзинов нам не устоять. У нас просто нет такого оружия… Вам надо бежать. Воспользуйтесь потайным ходом и уходите в горы, а я постараюсь задержать погоню как можно дольше.
Предложение казалось разумным. Принц не боялся смерти, но для того чтобы возглавить сопротивление, нужна была кровь дома Си. Со смертью Дайдзиро умрет и его дом, и тогда предателю вольно будет распоряжаться захваченным добром. Наганори и Харуки наверняка отрекутся… И все же что-то мешало принцу, что-то саднящее, как заноза под ногтем, какая-то мысль. Серые крупинки на ладони. Ночь в храме Инари, зеленые глаза лисы, наведенная ею мара… Мара.
Чем Киган-ори отличается от маковой отравы? 
Для ушедшего в Киган-ори все происходящее там – отнюдь не иллюзия… 
Принц чуть не рассмеялся от облегчения. Значит, все-таки Киган-ори подействовала, но как странно! Он почти поверил в реальность происходящего… Что ж, ему хотелось безнадежного боя, боя правого, но заведомо проигранного – вот он, его бой, последнее из созвучий, последняя цветная плитка мозаики.
Музыка уже поднималась в душе принца закатной волной, набухала желтым глинистым приливом, как осенняя Фурисодэ… Пришлось тряхнуть головой, потому что у него что-то спрашивали.
– Ваше высочество? Что с вами?
Он с трудом различал лица, озабоченные, смятенные, испуганные. Вот будто вырубленное неумелым резчиком, грубая темная глыба, пластины доспеха… ах да, Кэндзи, начальник стражи.
– Собирайте людей. Уводите их подземным ходом в горы.
– Ваше высочество, а вы?
– Мне надо кое-что сделать. Не волнуйтесь за меня, я вскоре последую за вами.
Он сказал это с такой спокойной силой и уверенностью, что паника сама собой улеглась. Управляющий кинулся торопить слуг, Кэндзи ушел к гарнизону. Коридор, еще минуту назад плотно забитый людьми, сделался пуст.
Сквозь стенные панели пробивалось голубое утреннее солнце, просвечивая дворец насквозь, как гигантскую хрустальную шкатулку или аквариум.
Принц видел, как во дворе собирается гвардия. Видел, как военные торопят слуг, а те всё цепляются за бесполезную сейчас утварь. Видел, как цепочки людей тянутся на задний двор, к заброшенному колодцу, откуда начинался потайной ход к горам. Дайдзиро не заметил, что и сам идет, спешит, почти бежит – но не вниз, а вверх, и вот уже ноги выносят его на плоскую крышу дворца. Здесь музыка накинулась на него с новой силой, музыка и ветер, и далекий рев толпы. Кровля была плоской, только крытые черепицей края ее чуть загибались вверх, и при желании принц мог бы увидеть глыбу Большого дворца на холме, и бушующую под стенами толпу, и узкий, зависший в воздухе над дворцом корабль пришельцев, и струи дыма, и пепел от сожженных бумаг. Он мог бы увидеть и группу военных, поспешавших от Большого дворца к дворцу Малому, и даже, приглядевшись, сумел бы узнать возглавлявшего их плотного, невысокого человека, сидевшего в седле некрасиво, но цепко. Без всяких усилий он мог бы понять, что человек этот озабочен, опечален, исполнен твердой решимости завершить начатое и не желает ему, принцу Дайдзиро, никакого зла. Однако понимание это было излишним, потому что и всадник, и лошадь под ним, и тянущаяся за ним кавалькада, и железный дракон в небе, и паника, и дым – все это было лишь нотами огромной, единственной, вечной симфонии. Мистерии, творимой даже не учителем и уж точно не им, Дайдзиро, – мистерии, творимой самим миром. Дышало и билось о ребра материков сердце-Куоре. В одном из домов Большого дворца девочка Мисаки мечтала о полете к звездам и о платье из пронизанного молниями небесного шелка. В своем кабинете лежал отец, Господин Император, и нож уже успели вытащить из его живота, с трудом разжав сомкнувшиеся на рукояти пальцы, – а кровь, пролитая самоубийцей, еще дымилась на полу. В другом кабинете, на подушках, покачивался и то и дело припадал к фляжке толстый человек, так и не сумевший стать тем, кем до´лжно. В храме грелась и никак не могла согреться в горячих лучах солнца статуя девятихвостой лисы. От болотистого берега отчаливали фелюги и баркасы, порывистый ветер трепал их паруса. Тот же ветер бил в спину стоящего на носу флагманского корабля человека. Человек сорвал с шеи платок, махнул им и что-то выкрикнул, и шквал подхватил его слова, пронес над сотней миров и опрокинул над самой головой принца Дайдзиро.
– Не бойся, Дайдзи! Мы победим! Мы сделаем из поражения победу!
Дайдзиро рассмеялся и ответил фразой на языке столь древнем, что и горы Первой Ямато забыли его слова. Он повторил, уже с другой интонацией, и поднял над головой клинок по имени «Тысяча садов», ловя солнечный луч. По черепичной крыше понеслись зайчики, внизу что-то крикнули – кажется, плотный всадник наконец-то понял, что делает принц, и отдал приказ стрелять. В воздухе у самой щеки Дайдзиро вжикнуло. Боль от первой пули была всего лишь укусом осы, а боль от других принц не успел почувствовать. Крыша под ним заворочалась, задрожали стены. Осыпа´лась старая кладка, складывались, как листы рисовой бумаги, балки и перекрытия. Дайдзиро не смог устоять на ногах и упал на колени, а вокруг него все рушилось, трепетало, раздавалась земля. Кавалькада всадников внизу развернула коней и в ужасе спасалась бегством – и только их главарь оставался на месте, пытался удержать взбесившуюся лошадь и тоже выкрикивал древние слова. Слишком поздно. Мелодия земли и неба выплеснулась через край, треснула удерживающая влагу чаша.
Под Малым дворцом пробуждался Спящий.